Алекс Флинн
Поцелуй во времени

OCR: Индиль; SpellCheck: Jennifer
Алекс Флинн «Поцелуй во времени»: Эксмо, Домино, Москва, Санкт-Петербург, 2011
Оригинальное название: Alex Flinn «A Kiss in Time», 2009
ISBN 978-5-699-48116-3
Перевод: И. Иванов

Аннотация

В новой книге Алекс Флинн, оригинальной современной интерпретации классического сказочного сюжета, Талию, проспавшую триста лет принцессу из королевства Эфразия, будит поцелуем обычный американский юноша.
Свободолюбивая Талия не желает пребывать в замке, где родители держали ее взаперти, опасаясь нового проклятия злой волшебницы. Принцесса отправляется вместе со своим спасителем Джеком в новый для нее мир, привлекательный, загадочный и опасный. Не дремлют и силы зла. Мальволия, злая фея, не простившая обиду, нанесенную ей несколько столетий назад королем Эфразии, преследует принцессу и в нашем мире, готовя новые удары против дочери былого обидчика.

Алекс Флинн
Поцелуй во времени

Посвящается Джойс Суини. Спасибо за все!

Благодарю Марджетту Гирлинг за ее вдумчивое чтение и за создание нашей бесподобной группы выживания для молодежи. Благодарю также моего агента Джорджа Николсоиа, редактора Тони Маркит и ее заместительницу Джейн Карапецци. Особая благодарность — моей матери Мане Ломэн за ее неброскую поддержку, позволяющую мне заниматься писательским ремеслом.
Однако я только слышала о злополучных веретенах, но никогда их не видела. Даже на картинке. Поэтому, если бы мне и попалось веретено, сомневаюсь, чтобы я его узнала. Только вряд ли оно мне когда-нибудь попадется.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ТАЛИЯ

ГЛАВА 1

Если я услышу еще хоть что-то про веретена, то наверняка умру!
С самых первых дней моего появления на свет в замке под страхом смерти запретили держать веретена. И не только в замке. Во всем королевстве. Если верить взрослым, моим первым произнесенным словом было «веретено», а уже потом «мама» и «папа». Я не слишком сомневаюсь в этом. Слово, обозначавшее запретный предмет, постоянно звучало в моем младенческом окружении, и неудивительно, что именно его произнесли мои юные уста.
— Талия, мое дорогое дитя, ты никогда не должна притрагиваться к веретену, — говорила мама, укладывая меня спать.
— Не притронусь, мамочка.
— Vous devez ne jamais toucher un axe, — твердил мне учитель французского языка.
— Не притронусь, господин учитель, — по-английски отвечала я.
— Если вы вдруг заметите веретено, обойдите его стороной, — наставляла меня служанка, когда я выходила за ворота замка.
Одну меня никуда не пускали, и на прогулки я выходила неизменно в сопровождении гувернантки.
Всем детям из знатных семей, приходившим в замок поиграть со мной, сообщали о строжайшем запрете па веретёна. (А то мало ли, вдруг кто-то вздумает тайком пронести с собой веретено, считая его забавной игрушкой!) Слуг и служанок, прежде чем допустить ко мне, тщательно обыскивали. Даже крестьянам запрещалось держать у себя дома веретёна, и потому прясть в королевстве было некому. Всю пряжу и даже нитки закупали за пределами королевства. Это создавало множество неудобств и тяжким бременем ложилось на нашу казну.
Однако я только слышала о злополучных веретёнах, но никогда их не видела. Даже на картинке. Поэтому, если бы мне и попалось веретено, сомневаюсь, чтобы я его узнала. Только вряд ли оно мне когда-нибудь попадется.
Помню, я была еще совсем маленькой, когда спросила у мамы:
— Но почему я должна остерегаться веретён?
— Должна, и все, — ответила мама.
Наверное, она не хотела меня пугать.
— Но почему? — не успокаивалась я.
Мама вздохнула.
— Детей должно быть видно, но не слышно.
Тем не менее, я продолжала свои «почему», пока мама не ушла, сославшись на головную боль. После ее ухода я переключилась на госпожу Брук — свою гувернантку.
— Скажите, почему мне нельзя дотрагиваться до веретён?
Госпожа Брук скорчила болезненную гримасу. Она знала: отчитывать королевских детей запрещено. Правда, мой отец был гуманным правителем, и при нем никому не отрубили голову. Тем не менее госпожа Брук рисковала если не головой, то своим местом гувернантки.
— Это запрещено, — выдавила из себя госпожа Брук.
Я топала ногами, хныкала, кричала. Когда все мои фокусы не принесли желаемого результата, я сказала:
— Если не скажете, я пожалуюсь отцу, что вы меня отшлепали.
— Вы — дрянная, испорченная девчонка! — взвизгнула госпожа Брук. — Бог все видит и накажет вас за обман.
Убедившись, что плач и крик бесполезны, я нашла более действенный способ повлиять на госпожу Брук.
— Никто не наказывает принцесс, — спокойным тоном возразила я. — Даже Бог.
— Перед Богом все равны, — отрезала гувернантка. — Бог не делает скидок на знатное происхождение. Решившись на столь ужасную ложь, вы навлечете на себя Божий гнев.
— Тогда вы, госпожа Брук, должны удержать меня от греха и рассказать мне о том, о чем я вас спросила.
В свои четыре или пять лет я была не по годам смышленой и отличалась настойчивым характером.
Госпожа Брук еще немного повздыхала, а потом все мне рассказала.
Я была долгожданным ребенком (это я слышала не реже, чем запрет дотрагиваться до веретён). Когда я родилась, родители устроили пышное торжество и созвали множество гостей, в числе которых было несколько женщин, обладавших колдовскими способностями.
— Вы говорите про фей? — прервала я гувернантку, зная, что госпожа Брук избегает произносить это слово.
Госпожа Брук была очень набожной женщиной. Это выражалось в том, что она верила в ведьм, способных своим колдовством творить зло, но не верила в фей, обращавших волшебство на добрые дела. Уже тогда я знала о феях. Да и все знали, только помалкивали.
— Никаких фей не существует, — возразила госпожа Брук. — Люди просто называют таких женщин феями. Ваш отец пригласил их, надеясь, что они явятся с волшебными подарками. Но одну из них он не позвал — ведьму Мальволию.
Госпожа Брук стала долго и скучно рассказывать всякие подробности, связанные с торжеством. Она говорила про то, какой замечательный выдался день, как высоко в небе стояло солнце, и о важности церемонии крещения. Я закрыла глаза. Она уже собиралась взять меня на руки и отнести в спальню, но тут я проснулась и спросила:
— А когда будет про веретено?
— Я думала, вы уже спите.
Она предложила продолжить рассказ завтра, но я была непреклонна. Хочу знать про веретено! Это привело к длинному перечислению подарков, преподнесенных мне гостями. Я едва не заснула, но сразу же встрепенулась, когда госпожа Брук стала рассказывать про дары фей.
— Виолетта одарила вас красотой, а Ксантия — грациозностью, хотя сомневаюсь, что подобные качества можно подарить.
А почему нельзя? Мне часто говорили, какая я красивая и грациозная.
— Лейла наделила вас музыкальным талантом.
Я мысленно кивнула. Действительно, я неплохо играю на клавикордах... правда, под настроение.
— ...Селия наградила вас острым умом.
Могла бы и не говорить. Это и так понятно.
— Флавия уже собиралась подойти к вашей колыбели и одарить вас послушанием. Позволю заметить от себя, это был бы весьма желанный дар.
Госпожа Брук подмигнула мне. Я сразу уловила ее намек: видимо, что-то помешало этой фее наделить меня послушанием. Впрочем, я не очень страдаю без ее дара.
— А когда будет про веретено? — зевая, напомнила я.
— В тот момент, когда Флавия готовилась подойти к колыбели и наделить вас столь желанным послушанием, двери зала, где происходило торжество, настежь распахнулись. На пороге стояла Мальволия. Стражники пытались было задержать ее, но она оттолкнула их и вошла в зал. «Я желаю видеть ребенка!» — заявила злая ведьма.
— И что было потом? — спросила я, предвкушая самое интересное.
— Ваша кормилица загородила собой колыбель, но не успела она и глазом моргнуть, как оказалась на полу. А Мальволия уже стояла возле колыбели. Она вытащила вас и подняла на вытянутых руках, показывая всем. «Вот этот проклятый ребенок!» — злорадно усмехаясь, сказала она.
Ваши родители старались задобрить Мальволию, говорили, что посылали приглашение и ей, но оно не дошло.
— А взрослым можно лгать? — спросила я. — Их Бог не наказывает за ложь?
Госпожа Брук закатила глаза.
— Бывает ложь во спасение. Бог если и не одобряет ее, то не наказывает за нее. А ваши родители стремились во что бы то ни стало спасти вас от проклятия Мальволии... Увы! Ведьма несколько раз повторила слова «проклятый ребенок», а затем произнесла и само проклятие. «В свой шестнадцатый день рождения принцесса уколет палец о веретено и умрет!»
Слова Мальволии громом прогремели на весь зал. Она исчезла столь же быстро, как и появилась. Но прекрасный день был испорчен, и вскоре пошел сильный дождь.
Меня совершенно не интересовала погода. Наконец-то я узнала, что прикосновение к веретену для меня смертельно.
— Но почему никто мне не сказал?
— Есть правда, с которой тяжело жить, — вздохнула госпожа Брук. — Но слушайте дальше. Флавия попыталась своим даром исправить положение. Мальволия была слишком сильна, и Флавии не удалось полностью снять проклятие. Она лишь несколько изменила его последствия. «Принцесса не умрет», — сказала Флавия. Все облегченно вздохнули. «Но она погрузится в глубокий сон. И вместе с нею заснут все жители Эфразии, защищенные от проклятия злой ведьмы. Королевство со всех сторон обступят непроходимые леса. Оно исчезнет с карт и из людской памяти до тех пор, пока...»
Здесь все собравшиеся затаили дыхание, ожидая дальнейших слов Флавии. «...Пока однажды королевство не откроют заново. Тот, кто по-настоящему полюбит принцессу, поцелует ее, и с первым поцелуем все королевство пробудится и вновь станет видимым для остального мира».
— Что за глупости? — не выдержала я. — Если все королевство погрузится в сон и про него забудут, кто же тогда будет меня целовать?
Госпожа Брук замолчала и принялась чесать в затылке. В сказках люди всегда чешут в затылке, когда им нужно разгадать какую-нибудь трудную загадку. Но чесание не помогло.
— Не знаю, — честно сказала госпожа Брук. — Кто-нибудь найдется. Так говорила Флавия.
Даже в своем нежном возрасте я засомневалась в правдивости слов феи. Наша Эфразия — маленькая страна, с трех сторон окруженная океаном, а с четвертой — густыми лесами. Бельгийцы — наши ближайшие соседи — едва знали о нашем существовании. Если Эфразия исчезнет из виду и с карт, бельгийцы совсем про нас забудут. Но это был не единственный вопрос. Меня занимало: а что мы будем есть, пока спим? А вдруг во сне мы состаримся и умрем? Не сделала ли Флавия еще хуже?
Вопросы так и сыпались из меня, но на каждый госпожа Брук твердила:
— Потому-то вы и не должны дотрагиваться до веретена.
Завтра мне исполняется шестнадцать. За все эти годы я даже не видела веретена, не говоря уже о том, чтобы до него дотронуться.

ГЛАВА 2

Завтра — мой шестнадцатый день рождения. Думаю, нет нужды рассказывать, какая шумиха поднялась по всему королевству. Грядет великое событие. Каждый год на мой день рождения съезжаются гости со всего света и конечно же привозят подарки! Бриллианты из Африки, хрусталь из Ирландии, сыр из Швейцарии. Но мое шестнадцатилетие должно затмить все прежние празднества. До меня дошли слухи, что родители послали особый корабль за подарками и гостями. Еще я слышала, капитану велели зайти в одну английскую колонию на другом конце океана. Кажется, она называется Виргинией.
Однако сильнее желания получить подарки и увидеть редких гостей — надежда. Наконец-то это дурацкое проклятие с веретеном потеряет свою силу. Как говорила ведьма Мальволия? «Накануне ее шестнадцатилетия». Итак, завтра родители будут праздновать не только мой день рождения, но и окончание многолетних усилий по удержанию глупой дочери от соприкосновения с таким заурядным предметом, как веретено. И тогда я заживу обычной жизнью обычной принцессы.
Я к ней готова.
До сих пор мою жизнь осложняли не только бдительные старания окружающих удержать меня от возможной встречи с веретеном. Из-за этой дурацкой штуки я, по сути, была обречена сидеть взаперти. Веретено не пускало меня в путешествия. Другие девушки моего положения ездили во Францию, Индию и даже на дикие просторы Виргинии. Мне же не позволяли навестить даже соседнее королевство. Вдруг там найдутся безумцы, которые накинутся на меня с веретенами? Родительский замок полон гобеленов, и, словно в насмешку, на них изображены места, где я ни разу не бывала. Меня с большой неохотой выпускали за ворота замка, да и то под бдительным присмотром скучнейшей госпожи Брук или какой-нибудь другой, не менее занудливой фрейлины. Мне уже почти шестнадцать, а у меня совсем нет друзей. Кому захочется дружить со странной девчонкой, которую никуда не пускают, не позволяют ничего делать и стерегут день и ночь?
В моем возрасте у принцессы обычно уже бывают десятки поклонников, добивающихся ее руки. О ней слагают песни и сонеты. Из-за нее сражаются на дуэли. Бывает, из-за ее красоты может начаться настоящая война. Думаю, моя красота вполне заслуживает военных действий.
Но хотя о моей красоте известно по всему королевству и за его пределами, еще никто не являлся ко двору и не просил моей руки. Отец говорит, что я слишком молода, но я-то знаю, что это ложь. Причина — проклятие ведьмы. Любой здравомыслящий принц предпочтет веснушчатую или крючконосую невесту, а не меня. Зачем ему невеста, которая в любое мгновение может заснуть неизвестно на сколько лет?
В дверь постучали. Госпожа Брук, кто же еще?
— Ваше высочество! Наряды готовы для вашего осмотра, — сказала она, не открывая двери.
Наряды! Для такого великолепного события мне понадобится много платьев. Это будет самым грандиозным празднеством за многие годы. Кто-то из гостей прибудет в каретах, иные — на кораблях. Сегодня вечером состоится величественный пир, а назавтра — бал, где будут попеременно, безостановочно играть два оркестра. В небо взовьются десятки разноцветных фейерверков. А потом всех нас ждет полуночный ужин с особым шипучим вином, приготовляемым французскими монахами-бенедиктинцами. И еще целая неделя празднеств, уже не столь пышных, но все равно необычайно приятных. Неделя Талии. Я буду центром всех событий. Возле меня соберутся десятки принцев из всех стран, и я наверняка в кого-нибудь влюблюсь. А главное — мне исполнится шестнадцать лет, и проклятие ведьмы потеряет свою силу.
— Ваше высочество!
Госпожа Брук продолжала стучать в дверь.
Платье для сегодняшнего пира, несколько платьев для завтрашнего бала и не менее дюжины для следующей недели. И все они должны быть безупречными. А потом, надеюсь, отец поговорит с портным, который сшил самое красивое платье, и закажет ему еще полсотни для моего кругосветного свадебного путешествия.
Если честно, то путешествие мне гораздо интереснее, чем свадьба. Меня вовсе не тянет замуж; я не хочу становиться чьей-то женой и исполнять капризы мужа. Но таков мой удел, и я должна нести этот крест, чтобы отправиться в свадебное путешествие. Я более чем готова покинуть Эфразию, где, словно пленница, провела вот уже шестнадцать лет жизни. И конечно же я выйду замуж за прекрасного принца.
Я подбежала к двери и распахнула ее.
— Ну? И где же платья?
Госпожа Брук подала мне чертеж с расположением всех помещений замка. Я молча взяла чертеж. Надо отдать должное расторопности моей гувернантки. Крестиками она отметила комнаты, где будут жить наши многочисленные знатные гости. Другие помещения были помечены звездочкой.
— А это что? — спросила я.
— На праздновании вашего предыдущего дня рождения вы сказали отцу, что на шестнадцатилетие вам потребуется «самое прекрасное платье, какое только есть в мире». Ваш отец понял вашу просьбу дословно и разослал заказы портным и швеям в разных странах. Чтобы изготовить шелк для платьев, в Китае собрали всех шелковичных червей. А поскольку детские руки проворнее, особым приказом всех малолетних детей забрали из родительских домов, свезли в одно место и заставили прясть, ткать и шить. Должна вам заметить, это рабский труд, но он совершался во славу и для удовольствия принцессы Талии Эфразийской.
— Замечательно, госпожа Брук.
Я знаю: она считает меня глупой и избалованной девчонкой. Но не меня ли наделили даром ума? И дело не только в уме. Ну как я могу быть избалованной, если мне никогда не позволялось делать то, что хочется? Я ведь не просила, чтобы в далеком Китае детей заставляли заниматься прядением шелка. Но раз уж это произошло, правила приличия требовали взглянуть на плоды труда детских ручонок и выбрать пару понравившихся платьев. Мысленно я уже представляла платье, в котором появлюсь на завтрашнем балу. Оно будет зеленым.
— Так что означают ваши звездочки?
— Сейчас поясню, ваше высочество. Делая заказ, ваш отец сообщил точные пропорции вашей фигуры и попросил каждого портного привезти по двадцать платьев. Если собрать их в самом большом зале, у вас может закружиться голова и запестреть в глазах от изобилия фасонов и цветов. И потому ваш отец повелел разместить привезенные наряды в двадцати пяти отдельных комнатах. Вы сможете зайти в каждую из них и выбрать то, что вам понравится.
По двадцать платьев от каждого из двадцати пяти портных! Пятьсот нарядов! От одного их количества у меня начала кружиться голова.
— Не будем медлить и начнем осмотр прямо сейчас, — сказала я госпоже Брук.
Мы двинулись по коридору, выложенному каменными плитами. Первые комнаты находились этажом выше. Пока мы поднимались по лестнице, госпожа Брук спросила:
— Позвольте узнать, а как вы намерены распорядиться нарядами, которые не войдут в число выбранных вами?
Хитрый вопрос. Вопрос-ловушка, как и все вопросы госпожи Брук. Она всякий раз хочет удостовериться, что я — жуткая, несносная девчонка. Впрочем, какое мне дело до мнения госпожи Брук? Я ее терпеть не могу, а временами даже ненавижу. Но она — моя единственная спутница. Замена подруги. Я наморщила лоб, обдумывая ответ. Отдать платья ей? Нет, конечно. Платья шились на мою фигуру, а госпожа Брук, которую феи не наделили красотой, на полголовы меня выше и вдвое толще.
— Может, отдать их бедным?
Ответом мне было нахмуренное лицо гувернантки. Я снова задумалась.
— Нет, лучше сделаем не так. Устроим аукцион, а все вырученные деньги раздадим бедным на пропитание.
Неплохо! Уж такой ответ должен удовлетворить эту старую грымзу!
Кажется, удовлетворил. Во всяком случае, когда мы входили в первую комнату, госпожа Брук молчала. Тихое неодобрение — это лучшее, что я могу ожидать от своей гувернантки.
Платья были развешаны по всем стенам комнаты. Они висели даже на шпингалетах окон. Двадцать платьев разного фасона и покроя, но все они были голубого цвета!
— Разве портным не сообщили, что у меня зеленые глаза?
Свой вопрос я произнесла шепотом, но достаточно громко, чтобы слышала не только госпожа Брук, но и находившийся в комнате портной. Мне хотелось, чтобы он услышал. Глупое желание, однако принцессам глупости позволительны!
Портной услышал.
— Вы хотите зеленые платья? — спросил он, и акцент выдал в нем чужестранца.
Портной приблизился к нам. Весь его лоб был усеян капельками пота. Брр! Надеюсь, что когда он шил эти платья, то не забрызгал их своим потом. Ткань тонкая; если пропитается дурным запахом, его не вывести.
— Хочу, причем несколько. Я не думала, что все ваши окажутся голубыми.
— Голубой цвет очень моден в этом году, — сказал вспотевший портной.
— Я — принцесса. Я не следую моде, а устанавливаю ее.
— Уверена, что одно голубое платье будет очень кстати, — вмешалась госпожа Брук, желая смягчить ситуацию.
Она довольно сердито посмотрела на меня и вполголоса сказала:
— Талия, этот человек приехал издалека. Его фасоны ценятся по всему миру.
— Что?
Я хотела сказать: какое отношение это имеет ко мне? Но сдержалась.
— Не желаете поближе взглянуть на платья? — спросил портной.
Я взглянула. Все они показались мне просто уродливыми. Если не уродливыми, то невыразимо скучными, с такими же скучными фижмами. От них и вправду веяло скукой, как от моей жизни. Чтобы не выслушивать еще одну нотацию от госпожи Брук, я заставила себя улыбнуться.
— Приятные платья, благодарю вас.
— Вам понравились? — спросил он, подходя еще ближе.
«Неужели я бы тебе не сказала, если бы они мне действительно понравились?»
— Я подумаю о выборе, — дипломатично вывернулась я. — Это ведь первая комната, куда я зашла.
Похоже, мой ответ его удовлетворил. Его потное портновское величество отошел от двери, и я смогла отправиться дальше.
Две следующие комнаты оказались немногим лучше. Я выбрала себе розовое платье, вполне подходящее для пятничного пикника, где я еще могу выглядеть живым десертом. Но платья для Самого Важного Вечера Своей Жизни я там не нашла.
— Талия! — прошипела госпожа Брук, когда мы выходили из третьей комнаты. — Если бы вы не ограничивались беглым, поверхностным взглядом...
— Скажите лучше, если бы они не были такими ужасными и отвратительными!
Мне было грустно и противно. Госпоже Брук этого не понять. В молодости она могла ходить по портновским заведениям и выбирать себе платья. Могла и сама сшить, если бы захотела. Мне такая свобода недоступна, как недоступна жизнь нормальных людей. И пусть я буду ненормальной, но в красивом зеленом платье без разных там финтифлюшек.
— Вот вам и зеленое платье, — сказала госпожа Брук, когда мы зашли в четвертую комнату.
Я сверкнула на нее глазами. Столько кружев, что они лезут мне на нос.
— Миленькое платье для... моей бабушки.
— А нельзя было бы снять эти кружева? — спросила портного госпожа Брук.
— И можно сшить платье не столь отвратительное, как это? — добавила я.
— Талия!
— Я говорю чистейшую правду.
— Pardonezmoi, — сказал портной. — Платье. Я его переделаю.
— Non, merci, — ответила я и выскочила из комнаты.
В следующей комнате мой взгляд привлекло бархатное бледно-сиреневое платье с сердцевидным вырезом. Я потрогала мягкую ткань.
— Правда, красивое? — спросила госпожа Брук.
Я тут же отдернула руку. Я по горло сыта госпожой Брук, платьями и своей жизнью. Наверняка и гувернантка терпеть меня не может. В этот момент даже общество Мальволии показалось мне приятнее, чем вечное сопровождение госпожи Брук.
— У вас есть что-нибудь получше?
— Талия, вы ужасно себя ведете.
— Просто я люблю говорить правду. И еще хочу, чтобы вы не забывали: вы находитесь на службе у моего отца.
— Это я помню. Только сознание долга меня и удерживает, ибо мне стыдно находиться в обществе дочери этого великого человека, которая ведет себя как дерзкая уличная девчонка.
Все это было сказано с улыбкой. Портной тоже глупо улыбался и кивал. Я повернулась к нему:
— Скажите, у вас есть платья, от которых у меня не возникнет позывов на рвоту?
Иностранец продолжал улыбаться и кивать.
— Он не говорит по-английски, — сказала я госпоже Брук. — Почему вас так волнуют мои слова, обращенные к нему?
— Потому что я вынуждена их слушать. За последние недели вы стали куда более дерзкой и нетерпимой. Мне просто стыдно за вас.
Это она тоже говорила с улыбкой и вежливыми кивками.
Я чувствовала, что у меня вот-вот слезы брызнут из глаз. Госпожа Брук ненавидела меня, хотя должность обязывала ее терпеть мои дерзости и улыбаться в ответ. Возможно, другие тоже меня ненавидят и просто делают доброе лицо, иначе отец выгонит их в шею.
Усилием воли я отогнала слезы. Принцессы не плачут. Во всяком случае, на людях.
— Тогда почему бы вам не оставить меня одну? — спросила я гувернантку, одаривая ее заученной улыбкой. — Почему никто ни на мгновение не оставит меня одну?
— Мне приказано...
— Вам приказано кричать на меня и называть уличной девчонкой?
Мне не стоялось на месте, и я принялась ходить взад-вперед, как зверь в клетке. А я и есть зверь в клетке.
— Завтра мне исполняется шестнадцать. Крестьянских дочерей в этом возрасте никто не называет девчонками. Они уже взрослые замужние женщины с двумя, а то и тремя детьми. А мне не позволяют одной пройти по коридору собственного замка. Обязательно кто-то меня сопровождает.
— Проклятие...
— Вы ведь даже не верите в это проклятие. Хотя в нем есть доля правды. Я говорю не про веретено, а про смерть. У меня каждый день — это смерть при жизни. Думаете, после шестнадцати моя жизнь изменится? Проклятие кончится, но меня выдадут замуж и не спросят, хочу ли я жить с этим человеком. Родители составят выгодную партию. И снова мне будут говорить, как себя вести, во что одеваться, что есть и так далее. До конца моей жизни. Я лишь молю, чтобы она оказалась не слишком долгой и могила принесла мне благословенную свободу. Так что не волнуйтесь, госпожа Брук. После вашего гнета я попаду под другой.
Я все-таки заплакала и никак не могла унять слезы.
— Ну какая вам разница? — спрашивала я в промежутках между всхлипываниями. — Я что, не могу сама пройтись по комнатам?
Портной смотрел на все это, улыбался и кивал.
Взгляд госпожи Брук немного смягчился.
— Полагаю, вы действительно можете осматривать и выбирать самостоятельно. Всех портных тщательно обыскали и рассказали о ваших особенностях.
— То-то они повеселились, — всхлипнула я.
Госпожа Брук повернулась к портному и заговорила с ним по-французски.
— Благодарю вас, — сквозь всхлипывания произнесла я.
Немного успокоившись, я сказала ему, тоже по-французски:
— Я возьму это, бледно-сиреневое. И то тоже.
Я указала на красивое платье из ярко-красного атласа с открытыми плечами, сшитое по моде английской королевы Марии. Поначалу я намеренно не обращала на него внимания, а сейчас нашла вполне привлекательным.
Госпожа Брук подала мне чертеж с расположением комнат.
— Просто укажете на понравившиеся вам платья, и портные их отложат.
Я кивнула и взяла у нее чертеж. Свобода! Целый час свободы!

ГЛАВА 3

Избавившись (пусть на время) от живых оков в лице госпожи Брук, я стремглав понеслась по коридорам замка. Я с удовольствием покачалась бы на тяжелых люстрах. Но до них мне было не достать, и я просто подпрыгивала, протягивая к ним руки. Моя жизнь не стала менее ужасной. Но, выпросив у госпожи Брук этот час свободы, я собиралась насладиться им в полной мере.
Я быстро выбрала пять платьев, и среди них не было ни одного голубого или синего. Все они годились для недели празднеств, не более того. Нашлось и зеленое, однако его оттенок не совпадал с цветом моих глаз.
— Оно будет прекрасно сидеть на вас, — сказал мне английский портной.
Я понимала, куда он клонит. Если на столь важной церемонии принцесса предстанет облаченной в его платье, его слава и известность сразу же возрастут. До конца жизни он будет именоваться не иначе, как «портным ее высочества Талии, принцессы Эфразийской».
Возможно, на этом все бы и кончилось, но молодой парень, его подмастерье, сказал:
— Хотя это платье и не совпадает с цветом ваших удивительных глаз, оно обязательно подчеркнет их красоту.
Портной велел парню замолчать, дабы не позорил их обоих, говоря такие вещи принцессе. Но я повернулась к подмастерью и улыбнулась ему. Парень был одного возраста со мной. Скорее всего, сын портного. Я сразу заметила, что он ладный и для простолюдина очень приятный на лицо. Его глаза были василькового цвета.
— Ты так думаешь? — спросила я парня.
Он покраснел и опустил глаза.
— Ваше высочество, я не хотел вас оскорбить, но я так думаю. Это платье будет замечательно сидеть на вас, как и любое платье, которое вы надеваете.
Была бы я девчонкой-простолюдинкой, могла бы кокетничать с таким парнем, и никакая госпожа Брук не зудела бы под ухом со своими приличиями. А еще лучше — была бы я этим парнем. Совсем мальчишка, а уже ездит по далеким странам. И учится шить платья. А я ведь ничего не умею. За все эти годы не сделала ничего полезного. Можно сказать, вообще ничего не сделала, если не считать дурацких занятий вроде рисования цветов. Чтобы научить меня рисованию, отец нанял известного художника, синьора Маратти. Намалеванные мною цветы отец повесил у себя в спальне, где их больше никто не видит. Или быть принцессой — и есть мое главное занятие?
Я кивнула парню и с неохотой повернулась к старому портному:
— Ваше платье я надену сегодня, на торжественный пир. Если дамам из придворной знати оно понравится, я скажу им, кто его шил.
Я повернулась и пошла к двери. Портной кланялся, а подмастерье застыл на месте. Он смотрел на меня во все глаза, завороженный моей красотой. Я ощутила незнакомую прежде дрожь в руках. Конечно же, этого парня поразила моя красота, но мне понравилось, как он на меня смотрит. Может, когда я встречу своего принца, у меня тоже от волнения задрожат руки? Может, выйти замуж — не такое уж плохое занятие?
Я прошла еще пять комнат, еще десять, но нигде не нашла платья, которое мне бы захотелось надеть и не снимать. Казалось бы, неужели так сложно сшить платье на красивую и грациозную принцессу вроде меня? Увы, даже лучшие портные мира с этим не справились. Я вздохнула. Наверное, придется надеть на бал зеленое платье портного-англичанина.
Незаметно для себя я очутилась в конце коридора и вдруг поняла, что в этой части замка еще никогда не бывала. Удивительно. Большинство здешних комнат пустовало, но это не помешало бы нормальному ребенку обследовать их все. Увы, я была ненормальным ребенком, а госпожа Брук ни за что не пошла бы со мной по пустым и пыльным комнатам.
В конце коридора я обнаружила дверь, ведущую на лесенку. Лесенка, как и комнаты, была мне незнакома. Обычно я поднималась на четвертый этаж по другим лестницам. Возможно, это лестница для слуг. Я взглянула на чертеж госпожи Брук, но не нашла на нем ни этих комнат, ни лестницы. Их отсутствие означало, что мне там делать нечего и ходить туда не следует. Но сейчас я сама решала, куда мне идти. Мне захотелось подняться по лестнице, а потом съехать вниз по перилам. Тут я вспомнила, что отведенное мне время заканчивается. Если я опоздаю, госпожа Брук отправится меня искать, и тогда мне придется выслушать свежую порцию наставлений.
Я повернулась и побрела назад. И вдруг услышала песню:

Парень девушку любил,
Хей-хей, любил, хо-хо, любил,
Вот так ее любил.

«Парень девушку любил», — мысленно повторила я.

Весной в лугах он с ней бродил,
Хей-хей, бродил, хо-хо, бродил.

Пела какая-то женщина. Зачарованная песней, я незаметно для себя стала подниматься по ступенькам узкой винтовой лесенки.

Над ними птичий хор звенел
И о любви им песни пел.
Как хорошо весь день-деньской в лугах бродить весной.

Я остановилась возле открытой двери. Здесь не могло и не должно было быть никакого портного. Я прошла все двадцать пять комнат. Вместо портного я увидела старуху, сидевшую на простой деревянной скамье. Старуха была чем-то занята. Но меня поразило не это, а окружавшие ее платья. Их было гораздо больше двадцати. И какого цвета! Цвет каждого платья в точности совпадал с цветом моих глаз.
— Какая красота! — воскликнула я и вбежала в комнату.
— Добрый день, ваше высочество.
Старуха с заметным трудом поднялась со скамьи и попыталась сделать реверанс.
— Не надо церемоний! — возразила я, понимая, насколько она стара.
— Это моя обязанность. Вы — принцесса, и я должна выказать вам свое почтение. Небрежение, как известно, дорого стоит.
Она почти распласталась на полу. Сколько же времени ей понадобится, чтобы встать?
— Благодарю, достаточно, — сказала я.
Как жаль, что госпожа Брук хотя бы на секунду не видела этой сцены. Она бы убедилась, что я выполняю ее указания и не пререкаюсь со старшими.
Пока старуха, кряхтя, вставала, я рассматривала платья. Они были самых разнообразных фасонов, сшитые из атласа, бархата, плюша и каких-то легких тканей, названия которых я не знала. Последние особенно мне понравились. Даже кружева не раздражали. Когда я надену такое платье, кружева будут парить рядом, словно стайка бабочек.
Наконец старуха встала и приковыляла ко мне.
— Желаете выбрать одно из них? — спросила она.
Платья поглотили все мое внимание, и я почти забыла о ней.
— Я выбираю все. Они все просто чудо.
Старуха радостно засмеялась.
— Я польщена вашим выбором и вашим вкусом. Ваш отец наприглашал иноземных портных. А я здешняя. Вас, ваше высочество, знаю с самого раннего возраста и смею думать, что лучше любого иноземца соображаю, как и чем угодить своей принцессе.
— Конечно, — пробормотала я и стала вспоминать, видела ли когда-нибудь эту старуху.
Может, и видела, на одной из церемоний. Ничем особенным она не выделялась. Старуха как старуха. Вот только глаза. У большинства дряхлых стариков они подернуты белесой пеленой. Но глаза этой старухи были ясными и живыми. Черные, блестящие, они напоминали глаза вороны.
— А какое платье вам особенно понравилось? — спросила старуха.
— Вот это, — ответила я, указывая на платье из воздушной ткани. — В нем я могла бы соперничать с феями!
— И мне тоже оно нравится больше всех. Ваше высочество, вы не возражаете, если я снова сяду? Знаю, что это неучтиво, но я весьма стара, и мои колени уже не те, что в юности. А в вашем возрасте я очень любила танцевать на балах.
— Садитесь, не стойте.
Меня переполняла благодарность к незнакомой старухе, понимавшей меня лучше, чем родители и эта зануда госпожа Брук. Я подошла к воздушному платью. Старуха уселась на скамью и занялась рукоделием. Наверное, это называлось так. В руке она держала предмет, похожий на детскую юлу. Только «юла» была покрыта шерстью темно-розового цвета.
— Что это у вас? — спросила я.
— Кудель. Я сама готовлю себе нитки для шитья. Желаете попробовать?
Шитье? Я подошла к ней и рассмотрела неизвестный мне предмет. Деревянная спица крепилась к такой же деревянной колобашке, только сделанной из другой породы дерева. Крючок не позволял нитке соскальзывать. Она наматывалась на «юлу», откуда ее потом можно было сматывать, вдевать в иголку и шить. Старуха еще не всю кудель успела превратить в нитки.
— Мне непозволительно этим заниматься, — сказала я, вспомнив бесконечные наставления госпожи Брук.
— Простите, оговорилась. Вы правы, ваше высочество. Шить платья — занятие, недостойное для принцессы. Она родилась, чтобы их носить. А шить их должны смиренные души вроде меня.
Я кивнула и снова подошла к платью.
— Вот только... — пробормотала старуха.
— Вы о чем? — спросила я, гладя рукой удивительную зеленую ткань.
— Да о том, что эта штучка приносит счастье. Она досталась мне от матери, а ей — от ее матери. Кто возьмет ее в руки и вытянет нить, может загадать желание, и оно исполнится.
— Желание?
Я представила язвительную усмешку госпожи Брук. К загадыванию желаний она относилась так же, как к волшебству. По ее мнению, все это — суеверия и предрассудки, подменяющие собой истинную веру в Бога.
— А вы загадывали желание? — спросила я у старухи.
— Да, ваше высочество. Еще давно, когда была совсем молодой. Я пожелала прожить долгую жизнь.
Я посмотрела на ее изборожденное морщинами лицо, на тонкие седые волосы.
— И давно это было?
— Давно, ваше высочество. Мне тогда было шестнадцать, как и вам. С тех пор, почитай, лет двести прошло.
Я удивленно вскрикнула. Старуха не сводила с меня глаз.
— А что желаете вы, ваше высочество? Я знаю: у вас непременно есть желания, но они заперты внутри, как и вы заперты в этом замке. Вы мечтаете выйти замуж, надеясь обрести свободу.
Ее голос подчинял меня своей воле.
— Не бойтесь, ваше высочество. Так чего вы желаете сильнее всего?
Свободы? Любви? Или... путешествовать. Я хотела объехать весь мир, но не как принцесса, окруженная свитой и поменявшая неподвижную клетку на движущуюся. Я хотела странствовать как простая девчонка, которую никто не знает. Мысль показалась мне дурацкой и неосуществимой.
— Пожалуй... пожалуй, я попробую.
Старуха кивнула и подвинулась, освобождая мне место на скамье. Ее движения показались мне более проворными, чем раньше.
— Садитесь, принцесса, — сказала она, подавая мне деревянную спицу. — Это возьмите в правую руку, нить — в левую и вращайте по часовой стрелке. Когда нить начнет наматываться, произнесите ваше желание.
Я взяла «юлу». Все мои мысли были поглощены загадыванием желания. Я желала свободы и путешествий. Потянувшись к нитке, я почувствовала, что уколола палец. Боль была совсем слабой. Крючок на конце «юлы» проколол мне безымянный палец на левой руке. На платье упала красная капелька. Кровь.
Только тогда я поняла, что за предмет держу в руках.
Веретено! «Накануне своего шестнадцатилетия принцесса уколет веретеном палец и...»
У меня подкосились ноги. Я стала оседать на пол. В ушах зазвенел смех старухи.
Мальволия!
«Зря я не послушалась госпожу Брук», — успела подумать я, прежде чем растянуться на полу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ДЖЕК

ГЛАВА 1

Европу любят расписывать во всех красках. Но нам никогда не скажут, какое это, в общем-то, скукотное место.
Мне бы раньше догадаться. Идея поехать туда принадлежала моим родителям. Оригинальностью они не блещут. Меня отправили в Европу якобы с образовательной целью, а на самом деле — чтобы месяцок от меня отдохнуть. И вдобавок — похвастаться друзьям: «Знаете, Джек у нас путешествует по Европе. Собирает интересный материал для журнала его колледжа».
Может, я бы и не поехал, но была одна причина. Не слишком-то приятно об этом говорить. В общем, моя подружка Амбер меня кинула. Обошлась со мной как с прошлогодним кошачьим дерьмом. Переманил ее один парень из нашего же колледжа. Я согласился поехать в Европу, чтобы не видеть Амбер с ее новым дружком и не звонить ей. Пусть знает, что у меня есть гордость. И потом, может, в этой поездке я познакомлюсь с другой девчонкой.
Я представлял себе загородные клубы, где собирается знать, не привыкшая считать свои денежки, людей, гоняющих на «веспах», уютные французские кафе и колоритные греческие таверны. При случае я бы не отказался попасть на пляж, где загорают топлесс (правда, общеизвестно, что европейские женщины не очень-то привыкли выбривать свои «мохнатости», но все равно интересно там побывать). Я надеялся, что у нас будет время отдохнуть в тенистых садах или побродить пешком. Чего я никак не ожидал — так это нескончаемых автобусных переездов из музея в музей. В Майами, где я живу, у нас пять музеев, считая зоопарк. А здесь в любом захолустном европейском городишке их десять или даже двадцать. Автобус останавливается перед очередным музеем и открывает дверь. Первой вылезает наш гид Минди. В руках у нее бело-голубой флажок с изображением птички. Мы идем за ней, как цыплята за наседкой, и это противно и унизительно. В музее нас тащат к местному шедевру и заставляют целых две минуты пялиться на громадный холст с изображением крестьянского праздника или рыночной площади. Из местного музея мы перекочевываем в местный магазин сувениров и тратим евро на дребедень, за которую у себя в Штатах не заплатили бы и двух центов.
Эти экскурсии отнюдь не очищают мои мозги от назойливых мыслей об Амбер.
Хорошо, что со мной поехал мой приятель Трэвис. Думаю, его родители тоже решили отдохнуть от сыночка. Я даже не знаю, в какой мы стране. Наверное, в Бельгии или в другой такой же, в чьем названии есть буква «Л». Эти страны, правильные до рвоты, похожи, как хот-доги. Может, между ними и есть различия, но мы с Трэвисом не сильны ни в географии, ни в истории. Пока мы едем, Минди без умолку трещит в свой микрофон. Я не слушаю ее болтовню. Но вчера я зацепился за слово «побережье». Это значит, мы будем неподалеку от пляжа. В моей голове сразу начал складываться план.
Я растолкал Трэвиса.
— Слушай... сколько времени? — пробурчал он сонно.
— Половина шестого.
— Утра?
— Вечера! Скоро обед.
При слове «обед» Трэвис вскочил, но, увидев, что за окном темень, снова забрался в кровать.
— Чего ты врешь? Совсем темно.
Есть два занятия, которые Трэвис обожает больше всех остальных: есть и спать. Если он не ест, то спит, и наоборот.
— О'кей, я действительно соврал. Но мне жутко захотелось выпасть из этого «скукотура» и поразвлечься. Надо убраться отсюда до семи, иначе нас опять поволокут на экскурсию.
— А знаешь, какое развлечение мне больше всего по душе?
— Какое, Трэвис? — с интересом спросил я, рассчитывая на его идеи.
— Поспать.
— Тебе все равно не дадут поспать. Минди начнет колотить в дверь номера и заставит тебя встать. Между прочим, поспать ты можешь и на пляже.
— На пляже?
В Майами Трэвис просто «бог загара». А здесь он напоминает бледное тепличное растение.
— Конечно, на пляже. Ты только представь, Трэвис: французские цыпочки, загорающие топ-лесс.
— Мы не во Франции.
— Ну хорошо, немецкие цыпочки. Какая тебе разница?
— А еда будет?
— Спрашиваешь! На другой стороне улицы есть кафе. Мы там позавтракаем и запасемся сэндвичами. Но вначале нужно выбраться из этой чертовой гостиницы.
Наконец мне все-таки удалось выманить его из кровати. По правде говоря, мне хотелось взглянуть на Бельгийский национальный ботанический сад. (Бельгия! Вот мы где сейчас!) Вчера мы проезжали мимо него, направляясь в «музей номер три». С дороги я заметил большущую секвойю. Только вряд ли я уговорю Трэвиса поехать в ботанический сад. Пляж — другое дело. Все лучше, чем еще один пыльный музей. Если получится, в ботанический сад заглянем на обратном пути.
Я потащил Трэвиса к стойке администратора, у которого намеревался узнать путь до пляжа.
— А ты не мог это сделать, пока я вставал и одевался? — забубнил Трэвис.
— Знаю я твои уловки. Ты бы тут же захрапел.
— Мне иногда кажется, что ты работаешь вышибалой, — огрызнулся Трэвис.
— Летом я предпочитаю отдыхать и не работать никем.
Как назло, администратор куда-то отлучился. За столом сидел другой парень, кто-то из персонала гостиницы. Я посмотрел имя на его бейдже.
— Джекс, помогите нам немного.
Парень даже не взглянул на меня. Он листал какой-то бульварный журнальчик.
— Эй! Можно вас отвлечь от вашего важного дела?
Парень нехотя оторвался от журнальчика и поднял голову.
— Джеке, как нам добраться до пляжа?
— Меня зовут Жак.
Он посмотрел на меня так... словом, в европейских гостиницах я уже встречал этот взгляд администраторов. Чувствуется, они терпеть не могут американцев, да еще не знающих ни слова на их языке. Физиономия парня сморщилась, будто ему подсунули салат с протухшими анчоусами. Можно подумать, что американские туристы обязаны говорить на всех европейских языках. В школе я учил испанский. Правда, до Испании мы еще не добрались. Или уже проскочили? Честное слово, не помню.
— Пляж, — повторил я и добавил по-испански: — La playa.
— Le plage, — внес свою лепту Трэвис.
— A, oui. La plage.
Мы нажали волшебную кнопочку, и хмурый парень вдруг превратился в нашего лучшего друга и заговорил на сносном английском:
— Автобус туда отходит в половине десятого.
— Джекс, мы не можем ждать до половины десятого.
— Такое у него расписание, — пожал плечами Жак.
Задержись мы здесь до половины десятого, нас выловят и затолкают в очередной музей. С меня довольно. Я не желаю видеть шедевры местной живописи. Подружка меня кинула, поездка немногим лучше прогулки заключенного, а этот парень даже не хочет помочь мне провести один нормальный день в его стране. Разве помогать туристам — не его работа?
— Послушайте, а нет ли какого-нибудь другого автобуса? Или мы находимся в самой отсталой стране Европы?
— Джек, ты его вконец разозлил, — шепнул Трэвис, толкнув меня в бок.
— Плевать. Он все равно не понимает. В этой стране все они...
— Вы правы, monsieur, — вдруг перебил меня Жак. — Извините, я забыл. Есть другой автобус. Он идет по другому маршруту на другой пляж.
Я выразительно поглядел на Трэвиса.
— А вы не будете столь любезны написать нам номер автобуса? — попросил Трэвис.
Жак вытащил листок с расписанием автобусов и обвел кружками номер маршрута и время отправления.
— Выйдете отсюда и пойдете на восток.
На обороте расписания он набросал, как нам добраться до пляжа. Схема вышла довольно заковыристая, зато автобус отходил через двадцать минут.
— Спасибо, — поблагодарил его Трэвис. — Да, не подскажете, где тут можно раздобыть сэндвичей?
У меня зазвенел мобильник. Высветился номер Минди. «Наседка» уже разыскивала двух своих «цыплят».
Я схватил Трэвиса за руку и потащил к выходу.
— Пора сматываться.
— Но я хочу есть.
— Успеешь, — буркнул я, не отпуская его руки.
— Еще раз спасибо! — крикнул Жаку вежливый Трэвис. — До встречи!
Жак помахал ему в ответ и улыбнулся. Мне послышалось, что он сказал: «Очень сомневаюсь», но, наверное, я ошибся. Скорее всего, это была какая-нибудь французская банальщина.
Я успел вытащить Трэвиса на улицу и краешком глаза заметить выходящую из лифта Минди.
К счастью, по своей привычке гида она пятилась задом и нас не увидела.

ГЛАВА 2

— Хорошо, что мы сначала поели, — сказал Трэвис, когда мы ехали в автобусе.
— Да. Ты уже об этом говорил.
Трэвис упомянул о пользе кормежки не один, а целых семь раз — примерно через каждые десять минут нашей поездки.
— Нет, я серьезно. А то у нас бы сейчас животы сводило от голода. Вообще-то я не прочь съесть еще сэндвич.
Трэвис запасся таким количеством сэндвичей и пива (в этой стране законом разрешено пить пиво с шестнадцати лет!), что семье из четырех человек хватило бы на целую неделю. В кафе он успел проглотить омлет из четырех яиц, стопку блинов и десять ломтиков бекона (официантка назвала это «американским завтраком»). Добавлю, что последний раз он жевал двадцать минут назад.
— Отвлекись от еды. Тебе не кажется, что мы едем чересчур долго? Страна-то невелика. Я на всякий случай захватил паспорт, но не думаю, что он может понадобиться.
— Похоже, ты прав, — согласился Трэвис, продолжая бросать нежные взгляды на мешок с сэндвичами.
Пришлось отобрать эту приманку и не выпускать из рук.
— И еще. Не знаю почему, но мне кажется, мы едем не к пляжу, а совсем в противоположную сторону.
— Этот Жак говорил что-то про другой пляж. Может, соврал?
— Думаю, он нарочно отправил нас не по тому пути.
— Это ведь ты охаял его страну.
— Я и сейчас от нее не в восторге. Значит, тебе тоже кажется, что мы едем не в ту сторону.
— Вроде так.
Трэвис снова прилип глазами к сэндвичам.
— На голодный желудок тяжело думается.
Я уже собирался выдать ему очередной сэндвич и активизировать мыслительный процесс, когда водитель назвал нужную нам остановку. Точнее, указанную Жаком.
— Приехали. Вылезаем.
— Значит, ты не дашь мне сэндвич?
— Подумай, насколько он будет вкуснее, когда мы окажемся на пляже.

Проболтавшись по улицам минут двадцать, мы не только не нашли выхода к пляжу, но не нашли и первой улицы, обозначенной на схеме Жака.
— Здесь указано: пройти три квартала, затем свернуть на улицу Сен-Жермен, — сказал Трэвис. — Но мы прошли больше трех кварталов. Может, все шесть. Давай поворачивать назад.
Я хотел с ним согласиться, но тут мне на глаза попалась табличка. Наш путь пересекала улица Сен-Жермен.
— Вот она, — обрадовался я, и мы свернули на эту улицу.
Однако следующую улицу, указанную в качестве опорной точки, мы так и не нашли. Расстояние, пройденное нами, втрое превышало помеченное Жаком.
— Ты прав. Давай возвращаться, — сказал я Трэвису.
Мо когда мы повернули назад, то попали совсем в другое место. Ни домов, ни магазинов, ни велосипедистов. Только деревья, одни деревья. Словом, дикая европейская природа.
— Что случилось? — задал я дурацкий вопрос.
— С чем? — не понял Трэвис, уминая сэндвич.
— Со всем. С городом. С людьми.
— Я и не заметил, — признался мой приятель, рукавом отирая крошки со рта.
Среди деревьев вилась узкая проселочная дорога. Прежде ее тоже не было. Только асфальт.
— Идем по ней, — предложил я Трэвису.
Мы сами не знали, где очутились. Сонный европейский городишко словно исчез в тумане. Трэвис этого не замечал, поскольку был окутан другим туманом, порожденным сэндвичами. Но вскоре мы набрели на то, что бросилось в глаза даже ему.
Впереди плотной стеной стояли кусты ежевики.
— И что теперь? — спросил я.
— Идем назад.
— Куда назад? Мы заблудились. Мы здесь еще не были. И потом, гляди. — Я обвел рукой окрестности. — Настоящий уголок нетронутой природы. В Майами это означало бы, что мы где-то недалеко от пляжа.
Здешние ежевичные кусты напоминали те, что в Майами. Они были усыпаны мелкими красными цветами, похожими на цветы бугенвиллеи, которая здесь не растет. Зато кусты — правильнее было назвать их деревьями — достигали высоты четырехэтажного дома.
— Ну, и где пляж? — спросил Трэвис.
— Во всяком случае, не здесь, — пожал я плечами.
— Это тупиковая дорога.
— Знаю. Ты вслушайся. — Я сложил ладонь чашечкой и поднес к уху. — Что ты слышишь?
— То, как я жую.
— Перестань жевать.
Трэвис послушно проглотил остаток сэндвича.
— Теперь что ты слышишь?
Он добросовестно прислушался.
— Ничего не слышу.
— Вот-вот. А это значит, за ежевичными дебрями нет ни города, ни машин. Ничего нет. Там пляж.
— Ты никак хочешь пробраться через эти заросли?
— А что мы теряем?
— Кровь, например. Мы все исколемся, пока дойдем.
Он был прав, и все же я сказал:
— Вперед, Трэвис. Я никогда не считал тебя слабаком.
— Надо подкрепиться перед продиранием, — вздохнул Трэвис.
— Подкрепишься после, — отрезал я, забирая у него мешок.

Мы шли целых пятнадцать минут. Куда ни посмотришь — только ежевика.
— Я наверняка похож на жертву из триллера, — вздохнул Трэвис. — Интересно, как по-французски будет «бензопила»?
— Не все так плохо. Цветки приятно пахнут, — возразил я, потягивая носом.
— Отлично. Можешь оставаться и нюхать. Я возвращаюсь назад.
Я схватил его за руку:
— Трэвис, ну пожалуйста, не упрямься. Мне так хочется попасть на пляж. Я не выдержу еще одного дня экскурсий по этим чертовым музеям.
Трэвис попытался вырваться.
— Сегодня мне позвонят родители. Спросят, что я делал.
— Подумаешь, событие. Мои не позвонят. Их не интересует, что я делал сегодня или на прошлой неделе. Им вообще все равно. Я ненавижу толкаться в этих идиотских музеях. Все картины похожи. Смотришь на них, а мысли блуждают. Когда мои мысли блуждают, я сразу начинаю представлять, как Амбер целуется с тем парнем.
Трэвис перестал вырываться.
— Ого! Смотрю, сильно тебя стукнуло.
— Да, сильно.
Сам не знаю, как это из меня вылезло. И всего-то я хотел уговорить Трэвиса дойти до пляжа. С чего так разоткровенничался? Но на душе было паршиво. За две недели моего европейского турне родители позвонили всего один раз, спросить, записался ли я на курс по государственному устройству и политике Штатов в будущем учебном году. Эта поездка ничуть не отвлекала меня от мыслей об Амбер. Я видел ее лицо на каждой картине и в каждом музее. Особенно на картинах того странного парня по фамилии Дега, рисовавшего девчонок без лиц. Я не мог перестать о ней думать.
— Слушай, Трэвис. Всего один день на пляже, на воздухе. Неужели это такая жертва?
— Ладно, уговорил. Только ты пойдешь впереди.
И я пошел впереди, принимая все атаки ежевики на себя. Мы шли минут двадцать, и за это время мне было некогда думать ни о родителях, ни об Амбер. Лицо и руки кровоточили. Если я потеряю слишком много крови, помощи ждать неоткуда.
Ежевичные дебри кончились столь же внезапно, как появились. Я остановился.
— Ну и ну, — только и мог сказать я.
— Что видишь? — спросил отставший от меня Трэвис.
— Во всяком случае, это не пляж.

ГЛАВА 3

Когда я был маленьким и наша семья еще делала вид, что мы действительно семья и любим друг друга, мы как-то поехали в Колониальный Уильямсбург. Там все выглядело так, будто Штаты до сих пор оставались английской колонией. На улицах — только телеги и повозки, запряженные лошадьми, и никакого тебе асфальта. Помню еще разные мастерские тех времен, где тоже — ни электричества, ни нормальных станков. Все делалось вручную. Мы с моей сестрой Мерилл забрели в кузницу. Посмотрели, послушали, как здоровенные потные дядьки стучат молотами, а потом спросили, где здесь ближайший «Старбакс». Кузнецы смотрели на нас вытаращенными глазами и вроде не понимали, о чем мы говорим. Самое странное — через какое-то время начинаешь думать: а может, они и вправду не знают? Может, они вообще не знают, что на Земле уже двадцать первый век? К концу дня я был по горло сыт впечатлениями и хотел только одного — поскорее вернуться домой.
То, что я увидел по другую сторону ежевичного леса, сразу напомнило мне Колониальный Уильямсбург. Возможно, это место было даже постарше. В Европе — на каждом шагу — разные древности с богатой историей. Европейцы их вылизывают, оберегают, показывают туристам и делают неплохие деньги. Но место, куда попали мы с Трэвисом, представляло собой историческую реставрацию совершенно нового уровня.
— Слушай, никак это местный Колониальный Уильямсбург? — спросил я Трэвиса.
— Сомневаюсь.
— А откуда ты знаешь? Может, это совсем новый комплекс, еще не открытый. Или действующий, но не работающий по выходным. Кстати, сегодня не воскресенье?
На улочках не было ни асфальта, ни булыжников. Они были настолько узкими, что по ним едва ли проехали бы юркие европейские автомобили. Единственным транспортом здесь были лошади. Они стояли возле коновязных столбов и, опустив головы, спали. Я знаю: лошади умеют спать стоя. Мы с Трэвисом не увидели ни «Макдоналдса», ни «Гэпа». Только на одном здании красовалась обшарпанная вывеска, где старомодным шрифтом было выведено: ПИТЕЙНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ. Что еще меня удивило: вместо аккуратненьких европейских клумб и цветников нам попадались либо разросшиеся до неприличия сорняки, либо засохшая трава. Причем вид у нее был такой, будто она высохла давным-давно.
— Не знаю, как у них в Европе это называется, но с пляжем оно и близко не стояло, — глубокомысленно заключил Трэвис. — Двигаем обратно.
Мне вовсе не улыбалось снова почти час продираться через ежевичный ад. Трэвис думал схожим образом, поскольку умерил пыл.
— Сначала нужно закусить, — решил мой друг.
Что и говорить, место, куда мы попали, было не только странным. Оно было настораживающе странным.
— Подожди, — сказал я Трэвису. — Вначале нужно выбраться отсюда. Мы пока не знаем, когда вновь попадем в цивилизацию, где водятся сэндвичи.
Мой довод подействовал.
— Тогда у нас один путь — назад, — заключил Трэвис и храбро повернул к ежевичному лесу.
— Постой! — осадил я его. — Если мы попали их «историческую реконструкцию» и сегодня она закрыта, то должен же здесь быть какой-нибудь дежурный. И потом, сюда привозят туристов. Значит, к этому месту подходит другая дорога. Не через ежевику же они продираются!
— А ты видел хоть одного человека?
— Я видел лошадей. Они привязаны к столбам. Значит, где-то поблизости должны быть и люди.
Самое странное — меня не тянуло поскорее убраться отсюда. Этот городишко (или деревня; я так и не понял, что в Европе считается маленьким городом, а что — деревней) был куда привлекательнее музеев и прочих достопримечательностей. И здесь мы с Трэвисом одни. Никакая Минди не будет зудеть под ухом, требуя посмотреть туда-то и обратить внимание на то-то и то-то.
— Давай поищем людей, — предложил я Трэвису.
Он пожал плечами и огляделся по сторонам.
— Если они тут есть, то какие-то ленивые. Вроде хиппи. Даже траву на лужайках не косят.
Хиппи? А это мысль. Впрочем, время хиппи уже прошло. Но я читал о разных чудиках, которым надоела современная цивилизация. Они объединялись, покупали какую-нибудь деревню и пытались жить так, как жили люди лет двести или триста назад. Может, мы набрели на одно из таких поселений?
— Ну, так идем на разведку? — спросил я Трэвиса, не спеша делиться своими соображениями.
— Можно и пойти.
Мы двинулись по улочке, которая едва угадывалась среди буйной травы. Я указал на питейное заведение:
— Давай заглянем сюда.
— Можно заглянуть, только тут вряд ли расплатишься по карточке.
Гнилая ступенька крыльца угрожающе хрустнула, едва я поставил на нее ногу. Я поднялся сразу на вторую. Она выглядела покрепче, но тоже прогнулась и заскрипела.
— Стремное это местечко, Джек. Явно не для туристов, иначе здесь бы все блестело и сверкало. Я помню фильм по телику. Про чуму в Средние века. Вымирали целые города. Что, если мы зайдем внутрь, а там — разложившиеся трупы?
Того фильма я не видел, но, когда мы ездили в Колониальный Уильямсбург, нам тоже рассказывали про эпидемии желтой лихорадки, черной чумы и чего-то еще. Мы с Мерилл тогда посмеялись над «разноцветными» названиями болезней. Но сейчас мне было не до смеха. Может, Трэвис прав? Допустим, какие-то люди сбежали сюда от цивилизации. Потом кто-то из них заболел. Лекарств они не признавали, врачей звать не захотели. Пытались лечиться сами... и долечились. Большинство умерло, а остальные... куда-то делись.
Я пытался рассуждать логично, но... и вот об это «но» разбивались все мои рассуждения. Скажем, в Южной Америке полно глухих уголков, куда надо добираться через джунгли или болота. Даже в Штатах найдутся такие места. Но в перенаселенной Европе?
Мне стало не по себе, и дальнейшие рассуждения я повел уже вслух:
— Глупость какая-то. В Европе нет брошенных городов. Такое место обязательно превратят в музей под открытым небом, построят хорошую дорогу и будут возить туда иностранных туристов и местную ребятню на зубодробительные экскурсии.
— Наверное, ты прав, — согласился притихший Трэвис.
— Не наверное, а точно.
В подтверждение своей правоты я шагнул к двери питейного заведения, но открыть ее у меня не хватило смелости. Тогда я решил заглянуть внутрь через окно. Сделать это было проще простого. Не помню где, но я читал, что в старые времена оконное стекло стоило дорого, и во многих домах его попросту не было. На ночь и в холодное время года оконные проемы закрывали ставнями. Сейчас ставни были открыты. Я сунул голову внутрь, но ничего не увидел. Там было совсем темно и тихо. Мы уже довольно долго толкались на крыльце. Мне подумалось: сейчас появится какой-нибудь призрак и спросит, чего нам надо.
— Так и будем стоять? — спросил Трэвис.
Звук его голоса заставил меня подпрыгнуть.
— Что? Испугался мертвецов? — засмеялся он.
— Нет. Просто задумался, — ответил я и распахнул дверь.
Ни факелов, ни фонарей, ни пылающего очага. Сплошная темнота. Когда глаза к ней привыкли, я начал различать силуэты сидящих людей. Никто не переговаривался, не спорил, не пел. Очень странная тишина для питейного заведения. Казалось, зал полон мертвецов.
И опять неувязка. Если эти люди давным-давно умерли от болезни или стали жертвой массовой резни, то и они, и их лошади должны были бы превратиться в скелеты.
Или в... мумии. Помню один фильм про свихнутого парня. Он убил женщину, сделал из ее тела мумию и посадил на верхнем этаже у окна. Издали казалось, что женщина просто сидит и смотрит в окно.
Я глубоко вздохнул и приготовился обойти зал и осмотреть его посетителей. И тут я услышал храп. Кто-то из сидящих громко храпел.
— Что это за звук? — испуганно спросил маячивший в двери Трэвис.
— Кто-то храпит.
— Храпит? Так значит, они не умерли, а уснули? Все-все?
— Получается, что так.
Я подошел к храпящему. Это был парень чуть постарше нас с Трэвисом. Его грудь ритмично поднималась и опускалась. Мертвецы, как известно, не дышат. Парень явно был живой. Наверное, и все тут живые. Дело упрощалось. Нужно кого-нибудь разбудить.
— Эй, приятель, — сказал я, трогая храпящего за плечо.
Он не шевельнулся. Тогда я встряхнул его как следует и крикнул в самое ухо:
— Эй! Чувак! Просыпайся!
На зомби храпящий не тянул. Может, массовое погружение в летаргический сон? Интересно, а лошади тоже засыпают летаргическим сном?
Трэвис пытался добудиться другого посетителя питейного заведения.
— Можно вас побеспокоить? Простите, пожалуйста, но мы заблудились.
Безрезультатно.
У стойки храпело пятеро взрослых мужчин. Трактирщик (кажется, так тогда назывался бармен) спал прямо на полу. Мы с Трэвисом трясли, хлопали по щекам и даже щипали спящих. На наше счастье, все они были живы. На нашу беду, никто не желал просыпаться.
— Давай проверим другие места, — предложил я Трэвису.
Мы зашли в магазинчик. Уронив голову на прилавок, там храпела старуха. Вокруг нее валялись старинные шляпы. Сколько мы ее ни трясли, старуха не проснулась.
Мы побывали еще в трех местах, и везде наши попытки добудиться спящих проваливались.
— Дело дрянь, — сказал Трэвис, когда мы вышли из бакалейной лавки.
Мы обшарили ее целиком, но не нашли ничего съестного. Бакалейщик храпел на полу.
— Не пора ли сматываться отсюда? — спросил Трэвис. — Когда в бакалейной лавке нет даже крупы, это... подозрительно.
— Что ж, идем назад. Давай только посмотрим, что там за углом.
Мы завернули за угол.
— Вот те на! — воскликнул я, от удивления разинув рот.

ГЛАВА 4

Это был замок. Только не современный, вроде Букингемского дворца, где электричество и туалеты. (Про туалеты я вспомнил не просто так. Когда мы с Трэвисом были на экскурсии во дворце, у дверей стоял грузовичок с надписью: СПЕЦИАЛИЗИРОВАННАЯ СИСТЕМА ОЧИСТКИ КАНАЛИЗАЦИИ. Трэвис еще пошутил тогда: «Королева аварийную вызвала».) Этот замок был вполне старинным — увеличенная копия детских наборов. Не хватало только пластмассовых рыцарей на конях. Наверное, там имелась и подземная тюрьма.
— Идем, посмотрим, — предложил я Трэвису.
— Что-то не тянет. Я лучше вернусь.
— Пожалуйста, — разрешил я и прибавил шагу. — Только сэндвичи останутся со мной.
— Так нечестно! — завопил Трэвис и бросился меня догонять.
Но я был в кроссовках, а он надел пляжные шлепанцы, в которых не побегаешь. К тому же я участвовал в школьных соревнованиях по бегу. Трэвис предпочитал «телевизионный спорт». Так что ему за мной было не угнаться.
Замок оказался дальше, чем я думал. Идти до него пришлось минут десять. С каждой минутой он вырастал в размерах. Наверное, он был ничуть не меньше Букингемского дворца. Его окружал ров с бурой, затхлой водой.
— Остановись! Нам все равно туда не попасть! — кричал мне отставший Трэвис.
Не слушая его, я двинулся по периметру и вскоре увидел подъемный мост. По другую сторону моста находились ворота.
— А ты уверен, что туда можно входить? — спросил запыхавшийся Трэвис. — Это частное владение. Нам могут башки поотрубать.
— Ты думаешь, мы угодили в Средние века? Но уж лучше туда, чем очередной музей и эта зануда Минди. Согласись, первая настоящая достопримечательность за все три недели. Глупо упустить такую возможность.
Мы пересекли мост. У ворот стояли двое караульных. Оба спали стоя, опираясь на алебарды. Я приналег на тяжелую створку ворот. Она заскрипела и нехотя открылась. Мы с Трэвисом вошли внутрь.
Поблуждав немного по темным коридорам, мы попали в громадный зал. К счастью, в нем были окна, но очень высоко, где-то на уровне третьего этажа.
— Ух ты, как похоже на бальный зал в «Шреке-два», — восхищенно произнес Трэвис.
Я кивнул и протянул ему сэндвич. В мешке оставалось еще шесть или семь штук. Пива, из соображений безопасности, я ему давать не стал.
В углу зала тускло поблескивали доспехи.
— А не примерить ли их мне? — в шутку бросил я Трэвису.
— Только убедись сначала, что внутри никого нет, — ответил мой осторожный приятель.
Да, об этом я как-то не подумал. Я все-таки сомневался, что мы действительно попали в Средневековье, но... береженого Бог бережет. Я подошел к доспехам и осторожно приподнял забрало.
Внутри было пусто. Я облегченно выдохнул.
Что ни говорите, но мы попали в настоящий замок, где можно ходить, не опасаясь запрещающих надписей, и до всего дотрагиваться руками. И доспехи здесь стояли в настоящем пыльном углу, а не за стеклянной витриной с подсветкой и климат-контролем.
Мы прошли через весь зал и опять попали в коридор. Я распахнул первую попавшуюся дверь.
— Что там? Может, кухня? — с надеждой спросил Трэвис.
— Кое-что получше.
Мы попали в настоящий тронный зал. Такой, какой видели в фильмах. На полу, скрючившись, спали люди. Кто-то из них был в одежде слуг, другие одеты побогаче. Наверное, явились на эту, как ее... аудиенцию. Однако самого короля здесь не было.
— Ты смотри! — дернул меня за рукав Трэвис.
К трону вели ступеньки. На них сидя спали двое стражников. У каждого на коленях лежала бархатная подушечка, а на подушечке — корона, украшенная бриллиантами, рубинами и изумрудами. Похожую корону мы видели в лондонском Тауэре, но там она была укрыта за толстым пуленепробиваемым стеклом.
— Побуду-ка несколько минут королем, — сказал я и потянулся к короне.
— Что ты делаешь? — всполошился Трэвис. — Вдруг они сейчас проснутся?
— Мы на нескольких, считай что, наступили, а они даже не шевельнулись.
Я взял корону с подушечки и замер. Я был почти уверен, что сейчас завоют сирены и сюда ворвутся охранники совсем не в рыцарских доспехах. Но ничего не случилось. Люди вокруг нас продолжали крепко спать.
Я надел корону.
— И как я тебе?
— Вид у тебя глуповатый, — обрадовал меня Трэвис.
— Тебе просто завидно. Можешь примерить вторую.
— Она женская, — поморщился Трэвис, но все равно надел.
Мы с ним вдоволь насиделись на тронах. Снисходительно похлопывали по плечу стражников и даровали им разные «королевские милости». Потом нам это надоело.
— Возьмем короны? — предложил Трэвис. — Чем не сувенирчики?
Я покачал головой. Примерить — это одно, а взять... Воровать было противно. И не важно, что нас никто не видел.
— Лучше давай осмотрим замок.
Мы вернули короны на подушечки и двинулись дальше. На третьем этаже мы проходили комнату за комнатой, и везде висели платья. Сплошные платья.
— И как их только моль не съела и крысы не разодрали? — удивился Трэвис.
— Если мы видели спящих лошадей, наверное, и остальная живность тоже уснула. И моль, и крысы.
В десятой по счету комнате, завешанной платьями, Трэвис не выдержал.
— Я с ума сойдут от этих тряпок. Поищем, где у них тут арсенал.
Арсенал, скорее всего, находился внизу. Может, и в подвале. Мы вышли из комнаты, и тут я заметил приоткрытую дверь, а за ней — винтовую лесенку, идущую вверх. Может, она вела в башню, которую я увидел, когда мы подходили к замку.
— Меня что-то тянет подняться по этой лестнице, — сказал я Трэвису и, не дожидаясь его возражений, зашагал по ступенькам.
Узкая лестница сделала не один виток, прежде чем мы достигли маленькой квадратной площадки перед дверью. Дверь была закрыта, но не на замок. Открыв ее, я увидел пустую комнату с каменными стенами. На полу спала девушка.
Такой потрясающе красивой девчонки я еще не встречал ни разу.

ГЛАВА 5

Я смотрел на нее. Таких, как она, я еще не видел, а я ведь из Майами, где красота — свойство наследственное. Но эта девчонка была не просто красивой. Она была совершенной. Просто нереальное совершенство, какое встретишь... ну разве что у кукол Барби. У Мерилл была одна такая.
Понимаете, я хочу сказать, что эта девчонка...
— Клевая цыпочка, — резюмировал добравшийся наверх Трэвис.
Я был с ним согласен. Она лежала на полу, разметав золотистые кудри, будто их специально причесали для какой-нибудь фотосессии. Даже длинное старинное платье не могло скрыть совершенства ее фигуры. Девчонка была выше почти всех прочих спящих; худенькая в тех местах, где это надо, и с большими...
— Что, запал на нее? — прервал мои размышления Трэвис.
Он был прав. Особенно на верхнюю часть ее платья. Меня жутко тянуло дотронуться до нее, но я знал, что этого нельзя делать, поскольку она спит.
Но еще сильнее, чем фигура, меня потрясло ее лицо.
Ее кожа была молочного цвета, куда добавили чуть-чуть клубничного сиропа. Глаза девчонки были закрыты, но я не сомневался — они у нее огромные, а длинные ресницы наверняка загибаются кверху.
А ее губы... Пухлые, розовые и немного влажные.
Глядя на нее, я подумал об Амбер. Нет, я не о том, что эта незнакомка была похожа на Амбер. Ни капельки. Амбер красивая, но в обычном, человеческом смысле. А в сравнении с этой девчонкой... Амбер не красивее начинки для пирожков с ливером.
Не знаю почему, но я чувствовал: и характером эта девчонка не похожа на Амбер. Такая не променяет тебя на другого парня, у которого крутая тачка.
— Ты чего, уже втрескался? — спросил Трэвис. — Смотришь на нее как последний идиот.
Так оно и было. Глупо, но это так.
— Слушай, раз она тебе так нравится, не теряйся, — предложил Трэвис, глядя на девчонку. — Потрогай ее в разных интересных местах.
— Это нечестно.
— Но твои мысли все равно вертятся вокруг этого.
— А вот и не вертятся, — соврал я. — Такое делать нельзя.
— Откуда берутся все эти «можно» и «нельзя»? — усмехнулся прагматичный Трэвис. — А нарушать правила тура можно? Врать Минди можно? Влезать в чужой замок без приглашения тоже можно?
— Это разные понятия.
Я продолжал смотреть на спящую девчонку. Просто не мог оторвать от нее глаз.
— Смелее, благородный рыцарь, — засмеялся Трэвис. — Погладь ее хотя бы по щеке.
Мне действительно хотелось до нее дотронуться. Я наклонился, мечтая, чтобы она проснулась.
Девчонка не просыпалась. Я потрогал золотистый локон.
Ее волосы были очень мягкими. Неправдоподобно мягкими. Я несколько раз провел по ним пальцами. Девчонка мотнула головой. Может, ей это понравилось, хотя вряд ли. Она спала и ни о чем не подозревала.
— Смелее, недотепа! Она ничего не чувствует.
— Она и не может чувствовать. Она спит, как и все в замке.
— Ну так что ж ты ограничиваешься волосами? У нее есть места поинтереснее.
Дело не в том, что я подчинялся словам Трэвиса. Мне самому этого хотелось. Я еще раз провел ей по волосам, и моя рука сама собой перекочевала на ее лицо.
Такое ощущение, что я гладил лепесток розы. Мои пальцы скользили по ее щеке, добрались до губ. Губы слегка раскрылись. И вдруг мне захотелось ее поцеловать. Ну полный идиотизм: еще десять минут назад все мои мысли были заняты Амбер, а теперь мне отчаянно хотелось поцеловать иностранную девчонку, валяющуюся в летаргическом сне.
— Да не в щеку, кретин! — поморщился Трэвис. — Отойди. Дай, покажу, как это делается.
— Нет!
Только не думайте, что я такой благородный и не смею воспользоваться подвернувшейся возможностью. В этой девчонке было что-то особенное, и это не позволяло мне вести себя с ней как с обыкновенной спящей телкой.
А может, она — принцесса?
Я встал.
— Слушай, я хочу ее поцеловать, но не в твоем присутствии. Сходи вниз, в тронный зал. Ты же собирался спереть короны. А мы с принцессой побудем наедине.
— Ты серьезно?
— Конечно.
Потом я найду нужные аргументы и заставлю его положить короны на место. Но сейчас мне нужно, чтобы он отсюда убрался.
— Дай мне десять минут.
— Ладно. Через десять минут я вернусь.
Трэвис шагнул к двери и вдруг остановился.
— Но это, в общем-то, и не воровство. Они же все равно не проснутся. Зачем им короны?
У меня были другие соображения на сей счет, но сейчас мне хотелось только одного: чтобы Трэвис поскорее ушел. И потому я сказал:
— Конечно, не воровство.
— Приятных поцелуев. До скорого!
Он пошлепал вниз, а я остался наедине со спящей девчонкой. Я гладил ей волосы, щеки и радовался, что под ухом не хихикает Трэвис. Ему еда и сон заменяют всех девчонок. Она тихо вздыхала во сне. Ну до чего же она красивая! Конечно, лучше бы она сейчас проснулась. Я бы тогда мог заговорить с ней. Или нет. Пусть лучше спит. Еще неизвестно, как она отнеслась бы ко мне, если бы проснулась.
Мне вдруг вспомнилась сказка о Белоснежке.
Моя сестра обожала эту сказку. Когда я был помладше, я, естественно, считал «Белоснежку» девчоночьей чушью и не смотрел. А Мерилл крутила этот диск, наверное, тысячу раз. Иногда в моем присутствии, и я, сам того не желая, назубок выучил содержание сказки про принцессу, съевшую отравленное яблоко.
Все подумали, что принцесса умерла. Ее положили в хрустальный гроб. Но потом явился принц и поцеловал ее. Принцесса воскресла, они с принцем поженились и жили счастливо.
Может, и я сумею разбудить эту девчонку. Она-то, может, и принцесса. Вот только я не принц. И потом, в «Белоснежке» заснула она одна, а тут весь замок дрыхнет.
Я осторожно приподнял девчонку за плечи и притянул к себе. Ее тело было совсем легким и теплым. Ее платье было сшито из мягкого бархата. Когда я прижал ее к себе, то почувствовал, как у нее бьется сердце.
Жаль, я не видел ее глаз. Зато видел ее лицо... ее губы.
Вообще-то странно целоваться с девчонкой, когда даже не знаешь ее имени. Может, я все-таки сумею ее разбудить?
Талия.
Откуда взялось это имя? У меня не было ни одной знакомой девчонки по имени Талия. Но имя красивое. Даже очень красивое.
— Талия, — прошептал я.
Она вздохнула во сне.
— Талия.
Я вновь прижал ее к себе, поддерживая одной рукой за спину. Наши лица соприкоснулись. Мне показалось, что я вижу всю ее жизнь в этом замке. Она жила здесь, как в тюрьме. В роскошной, но тюрьме. А ей хотелось совсем другой жизни. Не понимаю, откуда я это узнал. Может, оттуда же, откуда узнал, что ее зовут Талией.
Наши губы соприкоснулись. Поцелуй был долгим. Я наслаждался запахом ее волос, ее губами. Ее сонная рука поднялась и коснулась моей головы.
Я целовал и целовал ее. И она отвечала! Во сне!
Я почувствовал, что мне не хватает воздуха. Пока мы целовались, я практически не дышал. Я отстранил ее от себя и... вдруг увидел, что она открыла глаза.
— Какая ты красивая, Талия.
Я смотрел в ее глаза цвета зеленой травы. Таких зеленых глаз я еще ни у кого не видел.
— Спасибо тебе, мой принц, — прошептала она.
Потом ее зеленые глаза округлились.
— Кто ты? — спросила она.
А потом закричала.

ГЛАВА 6

Она проснулась! Черт побери, все произошло как в «Белоснежке»! Вот только я никакой не принц. Обычный парень из Америки, где принцев отродясь не было. Но она проснулась.
Проснулась и начала кричать.
— Ну что ты раскричалась? — не выдержал я.
Нет, я не заткнул ей рот рукой, как делают разные похитители и маньяки. Я просто дотронулся пальцем до ее губ.
— Я не сделаю тебе ничего плохого. Пожалуйста, не кричи.
И потом, какой смысл кричать? Все спят, и никто ее не услышит.
Она оттолкнула мою руку:
— Изволь объясниться! Кто ты такой? И почему ты... меня целовал?
— Меня зовут Джек. И я вовсе тебя не целовал. Я делал искусственное дыхание рот в рот.
Пришлось соврать. Я не хотел, чтобы у нее появились какие-нибудь подозрения на мой счет.
— Рот в... не понимаю. О чем ты говоришь? Что это вообще такое?
Черт побери, да она глупа. Красивая и глупая. Неужели красота и ум никогда не уживаются в одном человеке?
А может, они здесь ничего не знают про искусственное дыхание?
— Джек, а ты кто? Тоже портной? И что за странная на тебе одежда?
Я оглядел себя. Чего ж тут странного? Летом в Штатах очень многие так одеваются. Футболка с национальным флагом. Покупал в прошлом году в «Олд нейви», на День независимости. До сегодняшнего дня она была довольно приличного вида, но после ежевики... сами понимаете. Джинсы поновее. Под ними — плавки. Вот и вся моя одежда.
Она не поняла слово «футболка». Пришлось объяснить, что это такая рубашка с короткими рукавами.
— А какой стране принадлежит этот флаг? — спросила девчонка.
— Соединенным Штатам Америки. Yo soy Americano.
— Это где?
— По другую сторону океана. Далеко на западе.
Понимает ли она, что такое запад?
Неожиданно в ее глазах вспыхнуло понимание.
— Так ты из Виргинии?
Час от часу не легче. Мне сразу вспомнился Колониальный Уильямсбург. Вот он в Виргинии. И еще вспомнилось, как тамошние кузнецы прикидывались, что не знают никакого «Старбакса». Может, мы и здесь попали на таких... любителей старины? Только кто их усыпил?
— Виргиния — это часть страны. Штат. А я из другого штата. Он называется Флорида.
— Значит, это флаг твоей страны. У вас такой обычай — носить флаг на груди?
Я ее понимаю. Когда впервые видишь у кого-то на груди национальный флаг, зрелище довольно непривычное.
— Нет. Кому нравится — те носят. И то не всегда.
— Ты говоришь, что приехал из...
— Флориды.
— Понимаю. Ты привез платья и намеревался их мне показать. Судя по твоей одежде, ты не можешь быть из числа приглашенных принцев.
Я счел за благо промолчать. У девочки сегодня не самый легкий день.
— Какие платья?
Она отрешенно поглядела на меня, потом встала.
— Теперь вспоминаю. Перед тем как упасть в обморок, я, кажется, рассматривала платья. Много прекрасных платьев, и каждое было точно такого же цвета, как мои глаза.
Она посмотрела на меня, и я еще раз восхитился ее глазами. И представил, до чего здорово, когда такие глаза пристально глядят только на тебя.
— Куда исчезли платья? — спросила она.
— Не знаю. Клянусь тебе, когда я сюда пришел, здесь были только пустые стены.
— Но и тебя не было. Была я и другой парень. — Тут она улыбнулась. — Нет, парень был раньше. Сын портного. А после была старуха. Она принесла сюда зеленые платья. Она сидела и пряла нить. Мне она сказала, что я могу загадать желание.
Она замолчала и повернулась к окну.
— Но почему я ничего не помню? Что-то случилось. Это мешает мне вспомнить.
— Может, я тебе помогу? — спросил я, опустившись возле нее на колени. — Закрой глаза.
Она недоверчиво посмотрела на меня, не дурачу ли я ее. Потом закрыла глаза. Я знаю: с закрытыми глазами вспомнить всегда легче.
— А теперь мысленно представь: ты смотришь на красивые платья, а рядом сидит старуха. Как она выглядит?
— Когда-то она была красивой. У нее черные глаза, блестящие, как оникс.
— Так. И она тебе сказала, что ты можешь загадать желание. Что было потом?
Девчонка прижала пальцы к вискам.
— Ой, как голова заболела.
— Ты еще что-то помнишь?
Она глубоко вздохнула.
— Какой-то сон. Я целовала принца. Моего принца. Он говорил мне, какая я красивая.
— Принц — твой дружок?
— Нет! У меня нет друзей, тем более среди молодых людей. Я нигде не была, ни с кем не встречалась.
Она встряхнула головой.
— Это был всего лишь сон. А потом я открыла глаза, и ты меня целовал.
Она заметила что-то у себя на платье. Пятнышко, похожее на засохшую кровь.
И вдруг ее глаза стали еще больше и еще зеленее.
— Боже мой! — воскликнула она.
— Ты еще что-то вспомнила?
— Поцелуй! Ты сказал, что я спала, а ты случайно оказался здесь.
— Да.
— И ты подумал, что я — красивая?
Я поморщился, а она продолжала:
— Не смущайся. Конечно, подумал. Все считают меня обворожительный.
— И еще скромной.
Эти слова она пропустила мимо ушей.
— Ты увидел меня. Я была настолько красивой, что ты тут же в меня влюбился.
Девчонка была на редкость самоуверенной, но самообманом она не занималась. Красивые женщины всегда знают о своей красоте.
— Насчет влюбился... — попытался возразить я.
— Конечно. Ты в меня влюбился, наклонился и поцеловал. Первый поцелуй любви. А как только ты меня поцеловал, я немедленно проснулась.
— Да.
Она вдруг заплакала.
— Какая... какая же я дура! Эта старая толстолицая госпожа Брук была права. Я — глупая девчонка, которую ни на минуту нельзя оставить одну.
— О чем ты говоришь?
Мне захотелось ее обнять, но я почувствовал, что момент сейчас не самый подходящий.
— О проклятии, глупец!
— Теперь я глупец? Давай по порядку. Что за проклятие и почему ты назвала себя дурой?
— Проклятие. То самое. Ведь все знают о проклятии Мальволии. Отец меня убьет. Теперь меня упекут в монастырь!
Она заревела еще пуще, но, видя, что я ничего не понимаю, взяла себя в руки.
— Неужели ты до сих пор не понял? «Накануне своего шестнадцатилетия принцесса уколет палец веретеном и умрет».
— Но ты-то не умерла.
— Нет. Фея Флавия смягчила проклятие. Она сказала, что я не умру, а только засну. И все королевство погрузится в сон и будет спать до тех пор, пока меня не разбудит поцелуй истинной любви.
— М-да, — пробормотал я, думая, а все ли у девочки в порядке с головой.
— Разве ты не понимаешь, что старухой была Мальволия? Она принесла сюда те платья, сумела расположить меня к себе. Кто знает, может, она всю мою жизнь следила за мной. И еще Мальволия принесла веретено. Она знала, что я захочу загадать желание, и когда я это сделала...
— Ты говоришь, что уколола палец веретеном?
— Да. В этом и состояло проклятие. Как только я уколола палец, проклятие исполнилось.
Она опять заревела. Нет ничего противнее, когда девчонки ревут в голос.
— Слушай, ну что ты ревешь? Ты проснулась. Значит, все просто о'кей.
Она перестала плакать и беспокойно заходила по комнате.
— Меня столько раз предупреждали. С раннего детства я только и слышала: «Не трогай веретено». Больше всего родители боялись, что это случится. И вот... случилось.
Я подумал о том, чего мои родители боялись больше всего. Наверное, того, что я не попаду в колледж. Или попаду в какой-нибудь захудалый, и им придется врать друзьям: «Джек уехал учиться в Бостон».
— По-моему, тебе надо радоваться, — сказал я. — Проклятие этой... Мальволии кончилось. Благодаря мне и моему волшебному поцелую ты проснулась. Твои родители будут только рады и не станут тебя ругать.
— Ты так думаешь?
— Конечно. Знаешь, я однажды попал в аварию. Машина — всмятку. А мама как раз проезжала мимо. Но когда она увидела, что я живой, она так обрадовалась, что даже...
Я умолк. Принцесса глядела на меня так, будто я — религиозный фанатик, говорящий «на языках».
— Вряд ли твои родители рассердятся. Ты — их дочка. Их маленькая принцесса.
Она шмыгнула носом.
— Может, ты и прав.
— Я точно прав.
— Слушай, а какое сегодня число? Мне нужно знать, сколько же я спала.
Я посмотрел на свои часы.
— Двадцать третье июня.
— Тогда все не так уж плохо. Всего месяц. Конечно, стыдно, что мой день рождения уже прошел. Теперь нужно будет объясняться перед гостями, но все-таки...
Ее взгляд упал на часы.
— Что это у тебя?
— Часы.
Она взяла мою руку с часами, поднесла к уху и недоуменно поглядела на меня.
— Часы? На руке? И не тикают? Как странно.
Принцесса вновь обвела глазами мою не самую парадную одежду.
— А что это за цифры под флагом твоей страны?
— Год. Те, кто делает эти футболки с флагом, обязательно ставят год. Такая уловка, чтобы каждый год ты покупал новую.
— Значит... это... год?
Мне показалось, что ее сейчас вытошнит. Лицо принцессы стало одного цвета с глазами.
— Это прошлый год. Мы их всегда надеваем, когда идем смотреть салют. Но в этом году я вряд ли куплю себе новую, потому что...
— Это год? Да?
— Прошлый год.
Ее вдруг затрясло.
— Нет, это невозможно. Такого просто не может быть.
У нее подкосились ноги, и она повалилась на пол, где я ее впервые и увидел.
— Нет, это неправда. Быть этого не может.
Я сел на пол рядом с ней.
— Что случилось? Я думал, у тебя все замечательно.
Она дико взглянула на меня и пронзительно закричала:
— Замечательно? Замечательно? Я проспала почти триста лет!
Со стороны лестницы послышался топот бегущих ног и крики:
— Держи вора!
В комнату влетел запыхавшийся Трэвис.
— Джек, надо сматываться отсюда! Они все проснулись и гонятся за мной. Они считают, что я хотел украсть корону!

ГЛАВА 7

Все, что случилось потом, было похоже на сумасшедший дом или на среднего уровня ситком (только без смеха за кадром). Вслед за Трэвисом в комнату вбежали двое стражников с настоящими мечами. Увидев их, мой приятель завопил:
— Не трогал я ваши короны! Можете меня обыскать, если хотите! И вообще, прежде чем рубить мне голову, подумайте своими!
Один из стражей махнул мечом, и Трэвис заорал еще громче:
— Эй, парень! Убери свою игрушку!
Потом стало еще шумнее. В комнате появились какие-то люди со смешными старинными платьями в руках. И наконец, туда вплыла пожилая тетка, которая, надо полагать, и была «толстолицей госпожой Брук». Лицо у нее действительно цветом и рыхлостью напоминало ванильный пудинг. Талия бросилась к ней с криком:
— Госпожа Брук! Это все-таки случилось! Это случилось!
— Что случилось, дорогая? — не поняла госпожа Брук.
— Я все испортила. Я очень, очень виновата.
Воспользовавшись шумихой, Трэвис выскользнул за пределы радиуса действия двух мечей.
— Давай драпать отсюда, — шепнул он, сжимая мне руку.
Я начал бочком пробираться к двери, поглядывая на принцессу. Она тихонько всхлипывала, но, заметив мои действия, неожиданно громко крикнула:
— Постойте!
Все, кто был в комнате, действительно застыли и уставились на нее. Стало тихо. Тут я сообразил, что только мы с Талией знаем про трехсотлетний сон этих людей. Сами они даже не подозревают, сколько времени спали.
Первой очухалась госпожа Брук.
— В чем дело, дорогая?
— Его нельзя отпускать, — заявила принцесса, указывая на меня.
— Почему?
— Потому что он меня поцеловал.
Теперь все взгляды сосредоточились на мне. Стражники вновь заметили Трэвиса, но на сей раз они сгребли нас обоих.
— Ты посмел оскорбить принцессу? — прорычал один из них, поднимая меч.
— Нет... то есть... я хотел сказать, что...
— Нет! — крикнула стражнику Талия. — Никто меня не оскорблял. Но он должен остаться.
— Кто вы такой? — повелительным тоном спросила госпожа Брук.
— Я — Джек О'Нейл... из Флориды... Кажется, я разрушил... как это у вас называется? Заклятие? Или проклятие? Можете меня не благодарить. Достаточно, если ваш охранник уберет свой меч от моей шеи, и я спокойно уйду.
Талия подбежала ко мне:
— Ты не можешь уйти. Ты разрушил злые чары. Знаешь, что это значит?
Я, естественно, этого не знал.
— Это значит, что ты — моя настоящая любовь.
— Девка-то чокнутая, — шепнул мне Трэвис.
Я не обратил на него внимания.
— Настоящая любовь? — повторил я. — Но я даже не знаю, как тебя зовут.
— Ты не знаешь моего имени? — теперь уже удивилась она. — Это легко исправить. Здесь все знают, как меня зовут.
— Кроме меня.
«И когда ты скажешь мне свое имя, нас выпустят отсюда?» — мысленно добавил я.
— Тогда пусть меня представят надлежащим образом.
Она посмотрела на пожилую тетку и сказала:
— Госпожа Брук, прошу вас.
Госпожа Брук кивнула, но, судя по кислой физиономии, ей очень не хотелось этого делать.
— Джек О'Нейл из Флориды, представляю вам ее королевское высочество, принцессу Талию.
Талия.
— Этикет требует после этого кланяться, — сказала мне принцесса.
— Значит, тебя зовут Талия. Я не знал.
— Но ведь ты назвал меня этим именем, когда...
— Да, помню, — замотал головой я. — Я тогда не знал, как тебя зовут. Просто мне показалось, что тебя зовут Талией. Будто мне кто-то шепнул твое имя.
— Настоящая любовь. Так и должно быть, — обрадованно закивала она.
Мне вновь подумалось, что у девочки действительно не все дома.
— Слушай, тобой, в общем-то, можно увлечься, но чтобы вот так сразу — и настоящая любовь...
— Но ты же меня разбудил! А меня мог разбудить только поцелуй, исполненный настоящей любви. И потом, я же прекрасная принцесса. Разве ты мог не полюбить меня?
Да легко!
Трэвис покосился на Талию, затем на крепкие руки стражников, потом снова на Талию.
— Слушайте, ваше королевское... может, вы все-таки отпустите нас?
— Да, — подхватил я. — Время уже позднее.
На самом деле время едва перевалило за полдень, но, может, эти люди измеряют его по-своему?
— Наша туристская группа заждалась, — совершенно невпопад добавил Трэвис.
— Ваше высочество, он — вор, — заявил стражник, держащий Трэвиса. — А тот, второй, скорее всего, его сообщник.
— Я не вор. И он — тоже. Мы случайно попали в ваш замок.
— Но когда мы его схватили, у него в руках была корона! — не унимался стражник.
— Возможно, он просто взял ее, чтобы получше рассмотреть, а потом положить на место. Я разрушил ваши колдовские чары. Спас всех вас. Неужели вам этого мало?
— Какие еще чары? — сердито наморщила лоб госпожа Брук. — О чем он говорит?
— Стража, немедленно отпустите этого человека! — потребовала Талия. — Он почетный гость и друг моего будущего мужа. Они оба останутся здесь на ужин.
«Будущий муж? Это она про меня?»
— Прошу прощения, но я не...
— Талия! — взвизгнула госпожа Брук. — Вам никак нельзя приглашать этого... простолюдина на ужин. Не забывайте: у вас сегодня бал по случаю вашего дня рождения.
Тут Талия снова расплакалась.
— Госпожа Брук, неужели вы до сих пор не поняли? Я же дотронулась до веретена! Веретена!
Мы все очень долго спали, а этот... — Она указала на меня. — Этот простолюдин меня разбудил.
— Вы... вы дотронулись... до веретена?
У «ванильного пудинга» отвисла челюсть.
Талия кивнула.
— Я не ослышалась?
— Нет.
Госпожа Брук обхватила голову руками и раскачивалась, будто у нее заболел зуб.
— Я же оставила вас всего на какие-то десять минут. А вы ухитрились дотронуться до веретена и заснули на... на...
— Триста лет.
— Боже мой! — Вид у этой госпожи Брук был просто жалкий. — Я этого не переживу. Не переживу.
Ничего, пережила.
— И вы говорите, вас разбудил...
— Этот бравый парень. Вы это хотели сказать? — спросил я, подмигивая госпоже Брук.
— Да, он меня разбудил, — еще раз подтвердила Талия и посмотрела на меня. — Ты останешься на ужин?
Я кивнул. Лучше их не сердить. Посижу, посмотрю, что у них едят. Надеюсь, что не жареных белок.
— Хорошо. Мы останемся. Я сейчас только позвоню в гостиницу и предупрежу.
Я полез в карман за мобильником.
— Что это? — спросила Талия.
— Телефон.
И она, и все остальные стали глазеть на мой далеко не новый мобильник.
— С помощью этой штучки можно разговаривать с другими людьми.
Можно, если бы не отсутствие сигнала. Мы находились вне зоны покрытия. И вдруг я вспомнил слова Талии: «Я проспала почти триста лет!» Если это так, мы попали, как это называется... в дыру во времени. Да, девочка, напортачила ты со своим веретеном!
Интересно, а как же они во сне обходились без пищи? И без хождения в туалет?
Все завороженно смотрели на подсветку клавиш мобильника и слушали, как те попискивают при нажатии. Представляю, что было бы, если бы я действительно поймал сеть и они услышали бы голос из трубки!
— Ну вот, нам подают сигнал, чтобы мы возвращались, — не моргнув глазом, соврал я. — Нас уже ждут.
— Но ведь ваши друзья должны были знать, куда вы отправились, — сказала Талия.
— Мы... в общем, сбежали от них. Решили прогуляться самостоятельно.
— Тогда нужно отправить к ним гонца, — предложила принцесса. — Скажи, как называется постоялый двор, и я распоряжусь.
Проблема номер один: я не знал, где находится эта чертова гостиница. Проблема номер два: их королевство отрезано от остального мира жуткими зарослями ежевики. Проблема номер три: я вовсе не намерен жениться на принцессе.
— Может, это вам что-то прояснит? — спросил Трэвис и достал из кармана визитку гостиницы.
Все стали рассматривать цветное фото и восхищенно перешептываться: «Какая миниатюра!» «Какой талантливый художник!»
— Адрес на обороте, — подсказал Трэвис.
Талия взглянула на адрес, пожала плечами и передала визитку госпоже Брук. «Ванильный пудинг» взглянула на адрес. Я думал, что она сейчас грохнется в обморок.
— Это же два дня пути, — прошептала тетка.
Если бы два дня!
— Да что вы говорите? — удивился Трэвис. — Мы на автобусе ехали меньше двух часов.
— На каком еще... автобусе? — недоверчиво спросила госпожа Брук.
— Ну, это такая машина, куда помещается с полсотни человек... Слушайте, а вы хоть с колесом знакомы?
Талия дерзко повела плечами, а госпожа Брук одарила моего дурня сердитым взглядом.
— Понятно. Колесо вы знаете. Значит, у вас есть кареты. Так вот: автобус — это такая длинная карета, только вместо лошадей у нее мотор.
Тут Трэвис сообразил, что с таким же успехом мог бы объяснять пустым стенам.
— Похоже, вы не поняли про автобус. Я бы с удовольствием показал его вашим стражникам. Только пусть не колют меня мечами в зад. Больно, знаете ли.
— Уберите мечи, — потребовала Талия.
Стражники смущенно переглянулись и опустили мечи. Трэвис тут же направился к двери, поманив за собой стражников. Последнее, что я слышал, был его вопрос:
— Ребята, а у вас случайно бензопилы не найдется?
— Нам нужно подобрать тебе пристойную одежду, — спохватилась Талия. — Я же должна представить тебя отцу. Он у меня король, — добавила она, будто я и так этого не понял. — Потом мы обсудим приготовления к свадьбе.
Вот тут-то госпожа Брук грохнулась в обморок. Я был близок к тому же.
Ну почему меня потянуло на чертов пляж?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ДЖЕК И ТАЛИЯ

ГЛАВА 1
ТАЛИЯ

Жизнь моя разрушена.
Я отправила госпожу Брук найти Джеку комнату и что-нибудь из одежды. Затем вернулась к занятию, начатому, как мне казалось, сегодня утром, а на самом деле — почти триста лет назад. Я говорю о выборе платьев для бала. У нас нет причин, чтобы не устроить этот бал. И пусть мне триста шестнадцать лет (годом больше или меньше — значения не имеет), а не шестнадцать, я за годы сна не превратилась в дряхлую старуху. Не знаю, какие силы питали мое тело во сне, но я не отощала и не умерла от жажды. Стал бы Джек целовать старуху! Значит, завтра мы празднуем мое шестнадцатилетие, а потому мне нужно выбрать платья.
Как жаль, что самые красивые платья принесла злая ведьма, вознамерившаяся меня уничтожить. А причина всего — близорукость моих родителей, не пожелавших пригласить Мальволию на торжество по случаю моего рождения. Неужели им угощения стало жалко? Вот и заварили кашу, которую расхлебывали почти шестнадцать лет. И я вместе с ними. Впрочем, что теперь вздыхать о непоправимом? Нужно снова пройтись по комнатам и выбрать себе наряды.
Я зашла в первую комнату, потом во вторую. Конечно, нужно было бы сразу бежать к родителям, но у меня не хватало смелости предстать перед ними. Не хотелось говорить им про то, что я натворила. Они мне этого не простят.
В третьей комнате я увидела отца. Вид у него был какой-то отрешенный.
— Талия, я так рад, что нашел тебя.
Поглядев на него, я в этом усомнилась. Похоже, отцу было не до меня.
— У меня ужасные новости, — продолжал отец. — Бал придется отменить.
— Но почему?
Я спросила просто так. Ясно почему. Наверное, госпожа Брук уже донесла отцу про мою встречу с веретеном, и он решил меня наказать. Я приготовилась всхлипнуть и зареветь. Если надо, я могу реветь долго.
Но ответ отца был еще более неожиданным.
— Дитя мое, кажется, у нас нет гостей.
— Нет гостей? Куда они подевались?
— Вот это я и пытаюсь понять всеми силами своего разума. В девять утра дозорные заметили на горизонте первые корабли. К половине одиннадцатого они почти достигли гавани. А потом корабли просто исчезли.
— Исчезли? — повторила я, чтобы выиграть время на обдумывание.
Отец мрачно кивнул.
— Боюсь, дочь моя, против нашего королевства что-то затевается. Быть может, мы накануне войны. Или хуже того: мы стали жертвами черной магии. Колдовства, насланного на нас ведьмой Мальволией.
Мальволия! Я вдруг поняла, что же случилось с кораблями. Они не повернули назад и не были заколдованы. Они плыли к нашему берегу, намереваясь войти в гавань. Но потом гавань исчезла. Королевство исчезло из виду, как и предсказывала Флавия. С кораблей не видели ничего — только пустынный берег и громадные деревья. Не знаю, о чем подумали капитаны кораблей. Наверное, решили, что сбились с курса. Теперь это не важно. Все именитые гости, и среди них — принц, который мог бы стать моим мужем, давно превратились в прах. А я — трехсотшестнадцатилетняя принцесса, которой уже не на что надеяться.
Мне понадобится вся дипломатия, чтобы объяснить это отцу.
— Дорогая Талия, прости меня.
Он еще извиняется передо мной! А может, сделать вид, что мне ничего не известно? Будто я не знаю, куда подевались корабли и чем вызваны многочисленные перемены, произошедшие в королевстве? А насчет перемен я не сомневалась.
Но тут я вспомнила странное одеяние Джека, коробочку с цветными огоньками, вынутую им из кармана, слова Трэвиса о каких-то автобусах. За триста лет нашего сна мир сильно изменился. Едва отец заметит перемены, он сразу все поймет. А если не заметит, госпожа Брук ему распишет. Правда, тогда и ей достанется за то, что ослушалась приказа и отпустила меня одну.
Я осторожно дотронулась до отцовского плеча.
— Отец, — самым ласковым голосом произнесла я.
— Да, моя принцесса.
— Я думаю... — С этими словами я нежно взяла отца за руку и повела к стулу. — Я думаю, тебе лучше сесть.
Он послушно сел, а я начала рассказывать ему о том, как все случилось. К чему оттягивать? Уж лучше сказать сразу.

— Я дотронулась до веретена... Что было дальше — не помню. А потом меня разбудил простолюдин по имени Джек, — завершила я свой рассказ.
Отец замер.
— Отец! Ты... ты меня слышишь?
— Так ты говоришь — дотронулась до веретена? Ты взяла в руки веретено?
— Я не виновата.
— Ты не виновата? Да только ты одна и виновата!
Отец сейчас был воплощением Божьего гнева.
— Неужели мы тебя ничему не научили? Мы с детства твердили тебе про веретёна. Предупреждали тебя. «Веретено» было первым произнесенным тобой словом. Оно же было твоим последним словом, которое ты слышала перед сном. Тебе нужно было усвоить всего один урок: никогда, ни при каких обстоятельствах не дотрагиваться до веретена. И ты его с треском провалила. Ты посмела пропустить его мимо ушей!
— Я же сказала, что прошу прощения за случившееся.
— А что нам от этого? Разве ты не понимаешь? Вся наша жизнь разрушена!
— Разрушена?
Отец любит преувеличивать.
— Есть некоторые неудобства, но...
— Про какие неудобства ты болтаешь, Талия? Ты до сих пор ничего не поняла?
Неужели ты настолько глупа?
Я чувствовала, что вот-вот разревусь по-настоящему. Отец еще никогда не говорил со мной в такой манере.
— Отец, прошу тебя, не кричи. Твой голос слышен по всему замку.
— Мне сейчас не до приличий! Если все мы действительно проспали триста лет, — это конец! Мы разрушены, разорены, уничтожены! Ты, я, все королевство целиком. У нас больше нет королевства. Нет торговли. Нет союзников, чтобы защитить нас от врагов. Попомни мои слова: вскоре последнему крестьянину станет ясно, что моя дочь — наиглупейшая девчонка на всем белом свете.
— Но... но...
Мне уже было не сдержать слез. Взглянув на отца, я ужаснулась: он тоже едва крепился. Мой отец, король, самый могущественный человек во всей Эфразии был готов расплакаться! И все по моей вине!
— Отец, послушай. Это была ошибка.
— Нет, Талия. Это следствие того, что ты думала только о себе. А теперь мы расплачиваемся за твое себялюбие. Уж лучше бы сбежала из замка... даже с каким-нибудь парнем. Это было бы меньшим злом. Пострадали бы мы с матерью. А так пострадали все подданные нашего королевства, и это непростительно.
Отцовские слова вонзались в меня, как кинжалы. Похоже, он легче пережил бы мою смерть, чем эту дурацкую историю с веретеном.
— Отец, я действительно очень, очень виновата. Но что теперь делать?
Он глядел в пол.
— Думаю, Талия, тебе лучше всего пойти в свои покои.
Да. Уйти к себе и сидеть там, не высовывая носа. Наверное, отец задумал посадить меня под замок. У меня не было сил возражать. Я послушно направилась к двери, но тут вспомнила нечто важное, о чем должна сказать отцу. Конечно, лучше бы сейчас об этом не говорить. Но если отец и так меня возненавидел, мне нечего терять. Я разрушила королевство. Одним упавшим кирпичом больше.
— Отец...
— Ну что тебе еще?
— Я о том парне, разбудившем меня... Я пригласила его остаться в замке и поужинать с нами.
— Поужинать? — удивился отец.
— Да. Мне показалось, что нужно его отблагодарить.
Отец попытался расправить плечи, но не смог. Он вздохнул и тихо сказал:
— Да. Наверное, ты права.
Потом он встал и молча вышел. Я выждала еще некоторое время и тоже покинула комнату.

Я побрела к себе. Проходя мимо комнат для гостей, я вдруг услышала:
— Талия! Ваше высочество! Можно тебя на минутку?
Я остановилась. Джек! Вот, значит, куда его определила госпожа Брук.
Я подошла к приоткрытой двери. Это он, простолюдин. Парень из далекой Флориды, за которого я должна выйти замуж и который все испортил.
Тем не менее теперь, в приличной одежде, он выглядел очень даже мило. Но было видно: такие наряды он носить не привык и чувствовал себя в них не слишком уверенно.
— Принцесса, ты извини, что потревожил тебя.
— Чего уж там.
Честно говоря, я бы сейчас лучше осталась наедине со своим горем. Мое лицо пылало от стыда. Вскоре все узнают о моей непростительной глупости. Я разрушила королевство, и вскоре точно так же разрушится моя судьба и все надежды на будущее.
— Твой отец сильно огорчился?
Я только кивнула. Значит, он тоже слышал.
— А что он сказал насчет столетнего сна? — поинтересовался Джек О'Нейл.
— Трехсотлетнего, — поправила я.
— Верно. Я оговорился.
— Представляешь, триста лет! Мы проспали триста лет. Королевство разрушено, и во всем этом виновата одна я.
Я кусала губы, чтобы не зареветь. Будь я на несколько лет младше (или на несколько сотен лет), можно было бы закатить истерику. Кататься по полу, биться головой, дрыгать в воздухе ногами. Но детство прошло. Я стояла и ловила ртом воздух, отгоняя слезы.
Джек тоже стоял, глядя вниз. Слышал ли он, как отец назвал меня «наиглупейшей девчонкой на всем белом свете»? Наверняка слышал. Думаю, весь замок слышал.
— Хватит реветь, — сказал Джек. — Дать тебе «клинекс»?
Я не знала, что это такое. Он полез в карман и вытащил бумажный носовой платок.
— Вот, возьми и вытри слезы.
Я не только вытерла слезы, но высморкалась туда. Я старалась делать это негромко, но звук получился похожим на лошадиное фырканье. Ну вот, мало мне быть «наиглупейшей девчонкой» во всей Эфразии — так я еще перед чужестранцем выказала себя совершенной простолюдинкой, будто росла не в замке, а в какой-нибудь крестьянской хижине.
Надо отдать должное Джеку — он даже бровью не повел. От его доброты я заревела снова и уже во весь голос. Когда я проревелась, он сказал:
— Знаешь, мой отец тоже не подарок. Но я не думал, что на принцесс можно так кричать.
— Сомневаюсь, принцесса ли я теперь. Могу лия быть принцессой, если королевства Эфразия больше нет? И все из-за меня! Какая же я дура!
— Ты вовсе не дура. Просто облажалась малость, — сказал Джек.
— Что значит «облажалась»? — спросила я, подозревая не слишком приличное значение этого слова.
— Ну... А! Допустила оплошность. Со мной это происходит постоянно.
Допустила оплошность? Я вдруг подумала, что у меня, в довершение к глупости и ужасным манерам, еще и лицо распухло. Поймав в стенном зеркале кусочек своего отражения, я успокоилась. Дар феи Виолетты сохранялся. Я оставалась красивой и совершенной, чего не скажешь о моем уме.
— Давай рассуждать, — вдруг предложил Джек. — Насколько я понял, одна злая ведьма тебя прокляла. Она сказала, что накануне своего шестнадцатилетия ты уколешь палец о веретено.
— Так, — кивнула я.
— Мой отец — он бизнесмен.
— Это что за звание? Он служит при дворе? — спросила я.
— Нет. Он... ну, что-то вроде купца. Так вот, он всегда очень внимательно относится к словам. В его деле — неправильно поймешь, деньги потеряешь. Как звучит это проклятие? «Накануне своего шестнадцатилетия принцесса уколет палец о веретено». Получается, что обязательно уколет. Ведьма же не сказала: «Может уколоть». Или: «Уколет, если проявит неосторожность».
— Но меня с детства учили проявлять осторожность. Понимаешь? Родители постоянно твердили...
Он махнул рукой:
— Ты ничем не оскорбила своих родителей. Они пытались тебя уберечь. Но если в проклятии тебе была обещана встреча с веретеном, все их попытки ни к чему не привели бы. Это просто должно было случиться.
— Но... — пробормотала я и замолчала.
Мне понравился ход рассуждений этого молодого человека. Не такой уж он и простолюдин. Судя по тому, что он рассказал о своем отце, тот из торгового сословия.
— Ты действительно так думаешь? — спросила я.
— Конечно, — ответил он, и я почувствовала, что он не лукавит. — Вдумайся в проклятие ведьмы. Ты непременно должна была дотронуться до этого чертового веретена. Возможно, она даже заколдовала тебя и заставила взять веретено. Это была твоя судьба.
— Судьба, — повторила я.
Мне все больше нравились его рассуждения. Из них вытекало, что в случившемся виновата совсем не я. Виновата Мальволия. А точнее — виноваты родители, не пригласившие ее тогда на торжество.
— Да, судьба. Это все равно как Энакину Скайуокеру судьбой было уготовано стать Дартом Вейдером.
Я никогда не слышала названных Джеком имен. Наверное, это были рыцари из его времени.
— Только отец все равно не переменит своего мнения, — вздохнула я. — Он уже решил, что я — непроходимая дура и королевство разрушилось из-за меня.
Я вдруг вспомнила, как отец говорил, что ему было бы легче, если бы я убежала с каким-нибудь парнем. Я посмотрела на чужестранца Джека О'Нейла. Он был высоким, а его карие глаза завораживали. В них я увидела путь к спасению.
— Ты думаешь, что...
Нет, я не могла просить его об этом.
— Ты что-то хотела сказать, ваше высочество?
Его глаза были еще и добрыми.
— Зови меня просто Талией, потому что... потому что я хочу тебя попросить... Возьми меня с собой.
— Что?
Он отскочил на несколько шагов, будто я его толкнула. Потом, совладав с собой, подошел ко мне и прошептал, оглядываясь на дверь:
— Я не могу.
— Почему? Только потому, что я — принцесса, а ты — простолюдин? Меня это не волнует. Здесь я теперь отверженная. Отец меня возненавидел. Они... — Я махнула в сторону окна, за которым расстилались поля. — Подданные меня тоже вскоре возненавидят. Их посевы засохли, а пища давно сгнила. Они и сами давным-давно гнили бы в земле. Но из-за меня они живы, а мир вокруг изменился. Для многих из них это будет хуже смерти.
— Послушай, Талия. Мне всего семнадцать. Я не могу нести ответственность за принцессу. Я и домашние задания не всегда выполняю.
— Семнадцать — это возраст взрослого мужчины. Наверное, ты пойдешь по торговой части, как твой отец? — спросила я.
— В смысле, заняться бизнесом? Нет уж, увольте.
— Ну тогда ты можешь научиться какому-нибудь ремеслу. Стать кузнецом или башмачником.
— Я и учусь, только не этим ремеслам. Я хожу в колледж... это вроде школы. У нас почти все где-то учатся.
Мир совсем изменился. Настолько, что слово моего отца уже вряд ли что-то значит. Но мне нужно думать о своей судьбе. Мне было предначертано уколоть палец о веретено. Так оно и случилось. Но у проклятия Мальволии была и другая часть: мне предстояло проснуться от поцелуя того, кто меня по-настоящему полюбит. Меня поцеловал Джек. Значит, он и есть моя настоящая любовь. Пусть он в чем-то ленив и не обладает хорошими манерами. Но ведь он продирался сквозь густые леса, чтобы попасть в наше королевство. Правда, пока он не понимает, какая блестящая ему представилась возможность: жениться на принцессе, которую феи одарили красотой, грациозностью, музыкальными талантами и умом. Я должна заставить его это понять. Должна сделать его своей настоящей любовью, чтобы исполнилось предназначение судьбы.
— Хорошо, — сказала я, — в любом случае, ты обязательно должен с нами поужинать.
— О'кей, — ответил он, что в его стране, по-видимому, являлось словом одобрения. — Поужинать — пожалуйста. А вот жениться — это уже слишком.
Я сделала вид, что согласилась. Но я-то знала: я заставлю его себя полюбить, хочет он того или нет.

ГЛАВА 2
ДЖЕК

Вместо удобных джинсов мне пришлось нацепить нечто среднее между панталонами и женскими колготками. Рваную футболку сменили кружевная рубашка и красный камзол, а кроссовки — сапоги. Все это, включая сапоги, было мне не по размеру. Хорошо еще, в их стране не носят клетчатые юбки.
Я приоткрыл дверь (высотой в десять футов) и выглянул в коридор. Ко мне тут же подбежал стражник:
— Чем могу служить, господин?
— Не найдется ли у вас какой-нибудь еды?
— Я посмотрю, господин, — ответил он, но с места не сдвинулся.
Я закрыл дверь. В желудке урчало, как в моторе внедорожника, ползущего по вязкой глине. С того момента, как я поцеловал принцессу, прошло четыре часа. Я это знал по дисплею мобильника, который здесь годился только в качестве часов. Я выключил телефон, чтобы поберечь аккумулятор. Вряд ли в королевстве найдется хоть одна розетка.
Трэвис исчез, прихватив с собой и сэндвичи. Сказал, что отправляется искать нашу гостиницу. Бьюсь об заклад, назад он не вернется. Пиво осталось у меня, но пить пиво на пустой желудок не слишком разумно. Меня очень интересовало, не под арестом ли я в самом деле.
Я опять стал ходить по комнате и, наверное, уже в десятый раз подряд подошел к окну. Через дверь отсюда не выбраться. В коридоре полно слуг, готовых выполнить мое повеление. Но никто из них не поможет мне сбежать (да и куда я пойду в таком наряде?). Из окна тоже не выбраться: до земли — четыре высоких этажа. Окно не открывается, а стекло в нем толстое, как в церковных витражах. Придется дождаться ужина (есть-то все равно хочется), а потом под шумок сбежать.
Интересно, улягутся ли они спать после трехсотлетнего отдыха?
В который уже раз я подумал, что зря подбил Трэвиса отправиться на пляж. Музеи, конечно, осточертели, но там мы хоть не выпадали из своего времени.
В дверь постучали.
— Войдите!
Опять постучали. Дверь такая толстая, что через нее ничего не слышно. Пришлось открыть самому.
На пороге стоял слуга, одетый не столь вычурно, как я.
— Прошу прощения, господин. Его величество приносит вам свои извинения за задержку ужина. Возникли некоторые... осложнения.
Услышав о «некоторых осложнениях», я почувствовал, как мой желудок заурчал еще громче.
Чем-то меня угостят за ужином! Моя мамочка до смерти боится разных бактерий и сальмонелл. Сомневаюсь, что на кухне замка соблюдаются какие-то меры гигиены. Вряд ли у них есть нормальные плиты и они тщательно проваривают и прожаривают свою пищу. Сколько люди жили в восемнадцатом веке? Кажется, не больше тридцати пяти лет, и не последнюю роль в этом играла поголовная антисанитария. Добавим сюда эпидемии чумы, которую разносили крысы, и прочие «прелести» той эпохи.
Уж если мне суждено умереть, только не в этих штанах.

Нам подали мясо. Много мяса, а еще грибы и землянику.
За столом я впервые увидел родителей Талии. Отец — он же король — худощавый, рыжеволосый. Чем-то он напомнил мне короля с рекламы гамбургеров, только у того вид был куда более добродушным. Наверное, потому, что он ел свои гамбургеры, а не угощение вроде здешнего.
— Прошу прощения за скудность блюд, — изрек король.
Рядом с Талией восседала эта занудная тетка — госпожа Брук, потом королева (Талия на нее здорово похожа) и еще несколько мужчин и женщин из здешней знати. Помимо них на ужин пригласили двух... фей. Во всяком случае, так сказала мне Талия, но, наверное, я чего-то не расслышал.
— К сожалению, урожай на полях погиб, а припасы в кладовых пришли в полную негодность, — продолжал король. — Всему этому мы обязаны моей дочери, погрузившей наше королевство в трехсотлетний сон.
Талия отвела взгляд. Я заметил, что у нее дрожат руки.
Но выглядела она потрясающе. Длинное зеленое платье с кружевами. Реветь она перестала. За столом она не спускала с меня глаз.
— Прости, отец, — смиренно произнесла Талия.
Король на нее даже не взглянул, зато принцесса выразительно поглядела на дверь.
Я решил поменять тему разговора:
— А скажите, ваше высочество, откуда вы получаете грибы?
— Ваше величество, — шепотом поправила меня Талия.
Одна из фей повернулась к другой, и я заметил у нее за спиной крылышки. Может, и впрямь фея?
— Это он-то — ее судьба? — шепотом спросила она.
— Тсс! — шикнула на нее другая.
— Ничего страшного, Талия, — холодно улыбнулся король. — Уверен, этот молодой человек не привык сидеть за одним столом с особами королевской крови. Ты, кажется, из Флориды?
Я кивнул.
— Насколько помню, это испанская колония. Пустынные, ни на что не годные земли. Может, за триста лет они изменились?
— Немного.
— Тебе угодно знать, откуда мы получаем грибы? Из леса. Их собрали мои охотники.
— А это съедобные грибы?
Я, конечно, задал грубый вопрос. Но опять-таки из материнских лекций я крепко усвоил: отравление грибами — самое серьезное. А еще существуют галлюциногенные грибы. Этими не только отравишься, от них еще и крышу снести может.
Король пожал плечами.
— А так ли это важно? — спросил он.
Талия вздрогнула. Король поддел на вилку несколько грибов, отправил себе в рот, разжевал и проглотил. Мы все внимательно смотрели на него. Нет, он не свалился на пол, и его не стало выворачивать.
— Вполне съедобные грибы, — возвестил король.
Я уже не решился спрашивать о происхождении мяса, но Талия сказала:
— Правда, эти павлины восхитительны?
— Жестковаты после трехсот лет сна, — ответил король, бросив на нее очередной сердитый взгляд. — Но придется довольствоваться ими.
«Ну ты даешь, ваше величество», — подумал я.
Ведь я-то считал, что только мои родители умеют так доставать. Король их переплюнул. Ведет себя как избалованный мальчишка. Понятное дело, от кого дочка набралась.
— Значит, это настоящий павлин? — спросил я, чтобы опять сменить тему.
— Несомненно, — с гордостью ответила королева.
Я отважился попробовать павлинье мясо. Оно оказалось жестким и с душком, как в скверном китайском ресторане. Я возил остатком по тарелке, не испытывая желания съесть второй кусок.
— А в твоих краях водятся павлины? — спросила Талия.
Ей еще больше, чем мне, хотелось сменить тему разговора.
— Водятся. Только мы их не едим.
— А что же вы тогда едите?
— Много чего. У нас в Америке собрались люди со всего света. Мы очень любим итальянскую пиццу.
— Я никогда не бывала в Италии, — громко вздохнула Талия. — А название так похоже на мое имя.
Ну вот, опять глаза на мокром месте! Чего доброго, еще и реветь начнет.
— И гамбургеры тоже едим, — поспешил добавить я.
— В Германии я тоже не была.
— Многие любят жареный картофель по-французски.
— Я столько раз просила свозить меня во Францию!
— А у нас во Флориде на каждом шагу продают мексиканские лепешки с начинкой.
— Я даже не слышала про такую страну. Правда, Джек, здорово путешествовать по всему миру? Видеть новые страны? — спросила она и хитро улыбнулась, как маленькая девчонка, которой очень надо, чтобы взрослые сводили ее в зоопарк.
— Талия! — рявкнул король.
Рот его был набит грибами и павлиньим мясом, но все-таки король сумел довольно внятно спросить:
— Может, довольно?
— Довольно чего? Всю жизнь меня держали взаперти, не позволяя ничего делать. Единственное занятие — бояться веретён!
— Очевидно, что мы не научили тебя бояться их в должной степени. Наверное, нам стоило бы держать тебя в клетке!
— Луис, — прошептала королева.
— Это правда! — отрезал король.
— Нет, неправда! — взорвалась Талия. — Ни я, ни вы не могли этого избежать. Проклятие гласило: «...уколет свой палец». Значит, это было предопределено, предначертано судьбой. Лучше бы вы сами укололи мне палец и заранее позвали бы принца, чтобы потом меня поцеловал и разбудил. Это вы оба виноваты! Вы!
Ну и ну! Она цитировала мои слова, будто я — знаменитый адвокат или другая важная шишка. Но я никогда не мечтал об адвокатской карьере.
— Если уж на то пошло, — разъярился король, — тебя должен был разбудить тот, кто тебя по-настоящему любит. И где она, твоя настоящая любовь?
— Вот! — крикнула Талия, указывая на меня. — Джек. Он меня любит... Должен любить.
За столом стало тихо. Знатные персоны перестали жевать. Король явно не привык, чтобы на него кричали. С того конца, где сидели феи, послышался тихий голосок:
— Он никак не может быть ее настоящей любовью. Но какие силы так исказили мое заклинание?
Фея превратилась в птичку, вспорхнула под потолок и исчезла. Вторая полетела следом.
Король был просто шокирован. И опять мне пришлось спасать положение.
— А не хотите ли послушать мой айпод, ваше величество? — спросил я.
— Что такое или кто такой этот айпод? — с подозрением спросил король Луис.
— Это такой... такая... музыкальная шкатулка. Только совсем маленькая. В ней много музыки. Вы любите музыку?
— Я обожаю музыку, — сказала Талия.
— Когда-то любил... лет триста назад, — вздохнул король и опять сердито посмотрел на Талию.
Я полез в карман за плеером. Хорошо, что в этом дурацком камзоле есть карманы. И конечно, хорошо, что я не забыл взять с собой айпод. Конечно, их величеству подошло бы что-нибудь из классики. Может, григорианские хоралы. Но у меня на плеере — только классический рок и несколько песен «Битлз», которые особенно нравятся моей сестре. Я перелистал меню и выбрал «Yes-terday».
— А теперь вставьте вот эти пуговки в уши, — сказал я королю.
— Себе в уши?
«Ну не королеве же, если ты собрался слушать музыку!»
— Да. И тогда вы можете слушать, никому не мешая.
Последние слова король не понял, но послушно надел наушники.
— И что дальше?
— Теперь нужно нажать вот эту кнопочку. Разрешите, я вам помогу.
Я наклонился и нажал кнопку пуска. Король опасливо поглядывал на меня.
— Он нас слышит? — шепотом спросила Талия.
Я ответил, что он сейчас слышит только музыку и пение. Тогда она повернулась к матери:
— Мам, скажи отцу, чтобы перестал злиться на меня. Я же не виновата.
— Ох, Талия, — вздохнула королева и покачала головой.
— Значит, и ты тоже против меня? Ненавижу такую жизнь! Убежать бы куда-нибудь.
Она повернулась ко мне:
— Слушай, а как ты сюда добрался? Как ты попал в Эфразию?
— Я же тебе рассказывал. Мы с Трэвисом продирались через ежевичный лес.
— Это я помню. А как ты добирался в Европу из... Флориды?
Ответить я не успел. Король вытащил наушники.
— Как я тоскую по вчерашнему дню, — со вздохом произнес он, повторяя строчку из «Yester-day». — Это что же, молодой человек, — обратился он ко мне, — в твоем столетии нашли способ сохранять музыку и человеческий голос в крошечной коробочке? И это можно слушать, никому не мешая? Не надо одеваться подобающим образом, куда-то идти? Значит, в твоем времени... которое волею ужасных событий стало и моим... каждый человек может жить в своем собственном мире?
Я кивнул:
— Правда, это круто?
Король молча вернул мне айпод. Важный дядька, сидевший напротив меня, тоже был бы не прочь послушать, но не осмеливался попросить.
— Никакие диковинные вещицы не заменят человеку времени, в котором он родился и прожил много лет, — с очередным громким вздохом продолжал король. — Я должен был бы умереть еще триста лет назад. Да, должен был бы, — повторил он, сверкнув глазами на Талию. — Я бы прожил в своем времени, если бы ты слушалась родителей и не самовольничала.
— Тысяча чертей! — не выдержала Талия.
— Талия, не смей ругаться! — одернула ее мать.
— Хочу и буду, мамочка! Мне надоело быть послушной. Что толку от моего послушания? Пусть отец сердится на меня, но мне противно видеть, как он относится к нашему гостю. Мы все перед Джеком в долгу. Если бы он меня не поцеловал...
— Что-что? — загремел король.
Получается, он об этом не знал?
— П-поцеловал меня. Потому я и проснулась. Вы все должны...
— Ты! — дрожащим пальцем указал на меня король. — Ты, простолюдин, посмел воспользоваться тем, что моя дочь спала...
— Я же не знал, что она принцесса. Послушайте, ваше высочество... величество... господин король!
Я встал, отодвинув стул:
— Простите. Мне лучше уйти.
Я попятился задом и налетел на слугу, держащего поднос с грибами. Надо убираться отсюда, пока в рыжую голову короля не взбрело приказать забить меня камнями. Или что у них тут делают в подобных случаях?
— Нет! Ты никуда не пойдешь. Ты обесчестил мою дочь.
— Я ничего с ней не делал. Поцеловал, и все.
— Ты прав, отец, — встряла Талия. — Он меня обесчестил.
— Что-о? — завопил я. — Да я... я почти до тебя не дотрагивался.
Мне очень хотелось высказать этой взбалмошной принцессе все, что я о ней думаю, но я старался не выпускать эмоции наружу. Каждое слово может обернуться против меня.
— Скажи отцу правду... избалованная девчонка!
Упс! Вырвалось все-таки!
Она сверкнула на меня глазами (у них это фамильная черта).
— Да. Я обесчещена. И мне не остается иного, как выйти замуж за этого парня и немедленно уехать с ним во Флориду.
— Жениться на тебе? Же...
— Это невозможно! — заявил король.
— Почему? — удивилась Талия. — Все принцы, за которых я могла бы выйти замуж, давным-давно мертвы. Ты не желаешь меня видеть.
Король подал знак стражникам. Они схватили меня за руки.
— Этот юный чужестранец — преступник, особо опасный для короны и государства. Этот негодяй посмел воспользоваться тем, что принцесса находилась во сне, и... обесчестил ее. Смерть для такого мерзавца — еще слишком мягкое наказание.
Значит, из-за стола — и на плаху?
— Но послушайте! Я... я ничего не делал с вашей дочерью. Я не трогал ее!
— Отведите его в королевскую темницу, и пусть дожидается, пока я не изберу для него надлежащее наказание.
Я был зол на Талию. Мне даже не хотелось на нее смотреть, но спасти меня сейчас могла только она.
— Объясни отцу. Скажи ему. Ну пожалуйста.
— Я не знаю, что и сказать, — растерянно пожала плечами она.
— Но можешь же ты ему сказать, что я до тебя пальцем не дотрагивался. Зачем ты наврала про «обесчестил»?
— Отец не захочет меня слушать. Он и так считает меня дурой, — надула она губы.
— А ты и есть дура! — загремел король. — Мы-то оберегали тебя, молились, чтобы только с тобой ничего не случилось. А ты глупейшим образом разрушила королевство! Лучше бы нам остаться бездетными!
Он снова махнул стражникам:
— Уберите его с глаз долой!
Через мгновение трое дюжих ребят (им бы в борцовских шоу выступать!) схватили меня и поволокли по длинному коридору и такой же длинной лестнице.
В королевскую темницу.

ГЛАВА 3
ДЖЕК

Моя мамочка будет в восторге: я увидел редкостную европейскую достопримечательность. Настоящую тюрьму в королевском замке. И даже не пришлось платить за то, что мне разрешили побыть узником.
Вообще-то я представлял себе тюрьму не такой. Может, здесь слишком темно, и мне не разглядеть даже своих идиотских штанов, не говоря уже про разные орудия пыток и нары, утыканные гвоздями. Кроме темноты, здесь еще сыро и холодно, как в бабушкином нью-йоркском подвале.
И жутко тихо. У нас дома такой тишины нет. Гам даже ночью слышно, как включается и выключается кондиционер. Когда я сижу за компьютером, мне слышно гудение вентиляторов в системном блоке. А тут — мертвая тишина, и остается только сидеть и слушать ее. Толстенные стены не пропускают никаких звуков. И потолок такой же. Я здесь один.
И крысы.
Чем больше мои уши привыкали к тишине, тем отчетливее я слышал крысиную возню. Топот крысиных лапок, шуршание их хвостов, попискивание.
Представляю, как эти твари проголодались за триста лет сна!
Нужно думать о чем-нибудь другом. Не о крысах.
Королевские стражники не забрали у меня айпод. Я нажал кнопку. Король не дослушал «Yester-day», и мне досталась последняя фраза знаменитой песни: «Я сказал что-то не то и теперь очень хочу вернуться во вчерашний день».
Вся разница, что я не сказал, а сделал что-то не то. Поцеловал одну глупую, избалованную принцессу, у которой не хватило смелости сознаться отцу в своем вранье. Сказала бы, что сболтнула насчет «обесчестил». Теперь из-за ее поганого языка мне тут торчать неизвестно сколько. Может, всю жизнь.
Я переключился на другую запись. Рэп. Я врубил его на всю громкость. Песня про то, что один парень собирается сделать с подружкой другого парня. Хорошая тема.
Может, завтра у короля мозги будут работать получше и он меня отпустит. А может, велит отрубить голову.
Но ведь есть правила обращения с пленными. Нам рассказывали о них в школе. И называются эти правила Женевской конвенцией.
Только здесь еще не слыхали ни о какой Женевской конвенции. Здесь все решает королевский каприз, а не международные правила.
Вспомнил. Там говорилось о военнопленных. А я... я — «узник любви». Звучит красиво, только от этого не легче.
Я закрыл глаза и попытался уснуть. Какое там! Тогда я старался просто не слышать крысиной возни. Это тоже не получилось. Похоже, ко мне, распугав крысиную мелочь, подбиралась большая крысища. Я читал, они бывают крупнее кошек.
Что-то жидкое и обжигающе горячее обожгло мне руку.
— Ой!
Может, это начало пыток? Или на мне пробуют кипящее масло, чтобы завтра в нем сварить?
— Тише ты, — услышал я шепот Талии.
— Мне больно.
— Подумаешь, воск со свечки капнул. Кричишь, как младенец.
— А как, по-твоему, должен вести себя узник? — огрызнулся я.
Передо мной, прикрывая рукой дрожащее пламя свечи, стояла Талия.
— Бедненький ты мой. Бедняжечка. Ты меня прости... за те слова, за столом. У отца совсем испортилось настроение.
— Это я и без тебя понял. Лучше скажи, как сумела сюда пробраться?
— Все спят, кроме караульного. Он меня пропустил.
— Тебя пускают в тюрьму?
— Я же принцесса. Хожу везде, где захочу.
— Ты лучше иди к себе. А то эта твоя тетка... фрейлина хватится, что тебя нет, поднимет шум. Ты опять что-нибудь соврешь, и в результате мне, не дожидаясь рассвета, отрубят голову.
— Слушай, хватит об одном и том же! Хочешь выбраться отсюда?
— А кто не захочет в моем положении?
— Тогда перестань дуться на меня и говори со мной нормально. Не то я...
— Не то ты что?
— Не то я закричу на весь замок. Сюда сбегутся придворные и слуги. Я им скажу, что пришла тебя проведать, а ты накинулся на меня и сделал со мной такое, после чего поцелуй покажется им невинной забавой. Меня начнут жалеть. Быть может, это немножечко повысит мои шансы на замужество. А тебя на рассвете забьют камнями... Как видишь, тебе лучше не ссориться со мной и не говорить мне гадостей.
От слов «забьют камнями на рассвете» меня прошиб холодный пот. И король действительно позволит, чтобы меня казнили? А доченька у него — настоящая шантажистка.
— Между прочим, ты вовсе не такая нежная и прекрасная, как мне показалось, — сказал я.
— Я нежная и прекрасная.
— Ты меня просто дурачила.
— Ничуть. Я — нежная, прекрасная и покладистая. Точнее, была такой свои первые шестнадцать лет. Кроткое, послушное создание, о котором можно только мечтать. Я могла бы стать кому-то прекрасной женой. Но потом все изменилось. Или ничего не изменилось, Я выросла, а со мной по-прежнему обращаются как с ребенком. Или со зверюшкой. Знаешь, каково это — чувствовать себя...
Она произнесла незнакомое мне слово. Возможно, оно означало что-то вроде «рабыни» или «невольницы», но я не стал спрашивать.
— Прости. Я и не предполагал, что у принцесс такая тяжелая жизнь. Но ты не думай: у меня тоже нет полной свободы.
— Ты поехал на другой край света. Разве это не свобода?
— Свобода — это когда ты можешь выбирать то, что тебе по-настоящему интересно. А мой отец хочет, чтобы я работал в его бизнесе. Мой отец совсем не из торгового сословия. Он у меня архитектор.
— Так это же здорово. Он у тебя строит дворцы и соборы?
— Если бы! Он сам ничего не строит. Он проектирует... ну, рисует на бумаге... поселения, где все дома одинаковы. А мне это противно. Но он и слушать не хочет.
Я вдруг вспомнил, где нахожусь.
— Теперь, думаю, это уже не имеет значения. Меня же завтра казнят.
— Я тебя спрашивала: ты хочешь выбраться отсюда?
Я молчал.
— Хочешь или нет?
— Я что, похож на идиота, которому не терпится быть забитым камнями? Разумеется, я хочу выбраться отсюда, и как можно скорее.
— Я тебе помогу, но с одним условием.
Кажется, я уже знаю, что это за условие.
В моем положении лучше было бы помалкивать и соглашаться на все, но я сказал:
— Я знаю, о чем ты. Ты решила, что я — твоя настоящая любовь и потому должен на тебе жениться и все такое. Но мне только семнадцать лет. Может, в ваше время... в ваше прежнее время это был подходящий возраст для женитьбы. Но сейчас так рано не женятся.
— С чего ты взял? — засмеялась Талия. — Я совсем не хочу выходить за тебя замуж.
Она начала хохотать и не могла остановиться. Не хватало только, чтобы на ее смех сбежались слуги!
— Постой. Ты действительно не хочешь выходить за меня замуж?
— Зачем? Не забывай, что это ты меня поцеловал. Я не просила.
— Понимаю. Ты отказываешься, потому что я — не принц?
— Какая тебе разница? Главное, ты не хочешь па мне жениться, а я не хочу выходить за тебя замуж. Но я очень хочу, чтобы ты взял меня в свою страну.
— Послушай, принцесса... ваше высочество.
— Просто Талия.
— Вот здесь-то как раз все не просто, Талия. Пойми меня правильно. Да, ты красивая. Найдется немало парней, которые буду рады взять тебя с собой.
— Нет.
— Почему нет?
— Все остальные давно умерли. Любой возможный мой жених умер почти триста лет назад.
— Но твой отец ни за что не отпустит тебя со мной. Особенно если мы не поженимся.
— Конечно, не отпустит.
— О'кей, значит, мы понимаем друг друга.
Я попытался вытащить свою руку из цепких пальцев принцессы.
— Был рад с тобой познакомиться. Надеюсь, ты все-таки найдешь себе подходящего жениха. А теперь попроси отца, чтобы он выпустил меня отсюда.
— Нет! — ответила Талия, и ее пальцы еще больнее впились мне в запястье. — Я не собираюсь просить взять меня замуж. Я не собираюсь просить отца отпустить тебя со мной или без меня. Я хочу под покровом ночи покинуть замок и покинуть пределы Эфразии. Я хочу, чтобы мы отправились вместе, но не как жена с мужем, а просто как друзья, попутчики, которые бродят по свету в поисках удачи. Так поется в старинных балладах.
Не думал, что у хрупкой принцессы могут быть такие пальчики!
— Ты передо мной в долгу, — вдруг заявила Талия.
— Я? В долгу? Как это понимать?
— Ты меня разбудил и этим все испортил. Если бы тебя не угораздило меня поцеловать, если бы твои дерзкие губы не коснулись моих, меня разбудил бы кто-то другой. Возможно, принц, который бы спас и меня, и Эфразию. Или мы бы спали вечно.
— И ты предпочла бы спать еще триста лет?
— Наверное, это лучше, чем проснуться и узнать, что ты являешься причиной гибели королевства. И собственный отец тебя ненавидит. Словом, Джек, ты хочешь бежать из тюрьмы. Я хочу бежать из замка. Почему бы нам не помочь друг другу? А если ты мне не поможешь...
Ее голос дрогнул.
— И что тогда?
— Я убегу одна. Прямо в холодный жестокий мир автобусов, телефонов и других вещей, о которых даже не подозреваю. У меня нет ни карты, ни денег. Зато много совершенно ненужных мне драгоценностей.
Никак она сказала про драгоценности?
— В одиночку меня могут ограбить или... сделать нечто худшее.
— А я?
Она передернула плечами.
— Наверное, ты так и сгниешь в темнице. Впрочем... как только отец узнает о моем исчезновении, он заставит тебя проехаться на трехногой кобыле.
— Это что?
— Виселица. Скорее всего, он велит тебя повесить.
Она сказала об этом спокойно, будто о приглашении на завтрак.
После таких перспектив мне не оставалось иного, как бежать из замка вместе с принцессой Талией.

ГЛАВА 4
ТАЛИЯ

Помочь Джеку выбраться из тюрьмы было делом простым. Вначале я думала обмануть стражника: сказать, что увидела мышь, и попросить его поймать, поскольку боюсь мышей. Потом решила подкупить его, отдав ему одно из своих многочисленных ожерелий. Но, увидев, кто сегодня стоит в карауле, я сразу поняла, как мне поступить.
Жизнь затворницы имела одно преимущество: я знала обо всех секретах замка. О них говорили в моем присутствии, считая, что я еще мала и ничего не пойму. Поэтому я всегда знала, какая верхняя горничная бывает в постели какого лакея, кого из кучеров наказали за избиение своей жены чересчур толстой палкой и какой конюх смухлевал, расплачиваясь с торговцем мануфактурой.
Знала я и о том, что этот караульный у двери темницы — не дурак выпить.
Я догадалась, что в мешке, с которым Джек не расставался, может находиться какая-то выпивка.
— Что у тебя в мешке? — спросила я, когда он наконец-то согласился мне помочь.
— Н-ничего.
— Сейчас не время скрытничать. Ты заключен в тюрьму. Подозреваю, у тебя есть то, что сейчас дороже золота и бриллиантов, поскольку может купить тебе свободу.
Нехотя Джек признался, что они с другом запаслись пивом, и сказал, где найти мешок. Там было шесть бутылок. Когда караульный увидел, какой подарок я ему несу, то чуть не заплакал от радости. Как я и думала, он не стал растягивать удовольствие, а влил в себя содержимое всех бутылок. Оставалось лишь дождаться, когда он захрапит, уронив голову на массивную грудь. Тогда я выкрала у него ключ и выпустила Джека.
— Ты слишком долго собиралась, — проворчал Джек, когда мы выходили за ворота замка.
— Тише, — прошептала я. — И прибавь шагу.
— Тебе легко говорить, — прошептал он в ответ. — Ты-то ничего не несешь.
Он был прав. Я забрала всю одежду Джека, кое-что из своих платьев и шкатулку с драгоценностями. Ноша довольно тяжела. Но я и не должна ничего нести. Он — мужчина, а я — принцесса.
— Можешь идти нога за ногу, но учти: сон после пива не такой продолжительный, как после вина или рома.
— Убедила, — сказал Джек и прибавил шагу.
Пройдя еще немного, он спросил:
— И все-таки чего ты тут набрала?
— Только нужное для нашего путешествия.
— Позволь узнать.
— Платья... и мои драгоценности. У меня нет денег, вот я и взяла шкатулку с драгоценностями.
Услышав это, Джек что-то пробормотал про какие-то «кредитные карточки».
— Может, ты сожалеешь, что покинул тюрьму? Еще есть время туда вернуться.
— Нет. Это я так.
Первую ступень задуманного я исполнила: помогла Джеку выбраться из тюрьмы и вместе с ним покинула замок. Теперь я должна заставить его меня полюбить, пусть даже ему противна сама мысль об этом. Сказав ему о своем нежелании выходить за него замуж, я солгала. Но это была ложь по необходимости. Брак с Джеком — это моя судьба, как моей судьбой было уколоть палец о веретено. Я надеялась, что выполнение предначертаний судьбы сделает меня счастливой. Однако Джек был не очень-то склонен мне помогать. Потому и пришлось немного приврать.
Думаю, Джек быстро в меня влюбится. Ведь я такая красивая. Но надо признать: до сих пор в меня еще никто не влюблялся.
И тем не менее я должна выйти замуж за Джека. Если я это сделаю, тогда получится, что так мне и было уготовано судьбой. Сначала уколоть палец, потом этот поцелуй, а дальше — счастливая жизнь с мужем. Как только Джек подпадет под мои чары и мы поженимся, отец будет вынужден признать, что в случившемся моей вины нет. Возможно, тогда я вновь стану для него любимой дочерью.
Но надо учесть все возможности. Если Джек не влюбится в меня, тогда... тогда окажется, что отец был прав. Никакое это не «предначертание» судьбы, а моя вина.
Сейчас об этом лучше не думать!
— Хочешь, помогу тебе что-нибудь нести? — спросила я.
Не скажу, чтобы мне очень этого хотелось. Принцесса — не крестьянка, чтобы носить поклажу. Просто нужно задобрить его.
Неожиданно для меня Джек согласился:
— Я не против.
— Я подумала: раз ты такой большой и сильный, то сумеешь унести все сам, — с некоторой иронией сказала я, положив руку ему на плечо.
— Ты неправильно подумала, — усмехнулся Джек. — Бери свою шкатулку. Она тяжелая.
Он вручил мне шкатулку и пошел дальше.

ГЛАВА 5
ДЖЕК

Я, наверное, уже в пятнадцатый раз споткнулся, зацепившись за эти чертовы деревья-переростки (однажды я налетел на спящую дикую свинью).
— Ну и темень! Первый раз иду в такой кромешной тьме.
— Так сейчас ночь, — сказала Талия и глубокомысленно добавила: — Ночью и должно быть темно.
— Но у нас и ночью бывает светло.
— У нас тоже. От луны и звезд. Жаль, сегодня небо хмурое. А идти под звездами — это так романтично.
Мне сейчас только романтики не хватало! Когда я остановился, чтобы скинуть с себя «обезьяний наряд», Талия разразилась скучнейшей тирадой о том, что мне неприлично переодеваться в ее присутствии. А ведь я зашел за кусты. Шкатулка с драгоценностями вновь перекочевала ко мне. Пришлось взять, поскольку со шкатулкой Талия ползла, как черепаха.
— Звезды — этого мало. У нас много света. И в домах, и на улицах.
— Ты говоришь про факелы и свечи? Они есть и у нас. Эфразийцы не такие отсталые, как тебе могло показаться.
Огнем они научились пользоваться. Уже легче.
— Вот факелы и свечи — это у нас романтика. А свет нам дает электричество. Это такая энергия. В общем, в вашем веке был один человек. Его звали Бенджамин Франклин. Американец. Правда, он жил попозже вас лет на пятьдесят. И однажды он открыл электричество. Шел дождь, а он запустил воздушного змея.
Талия захихикала.
— Что тут смешного?
— Глупо запускать змея в дождь.
— Так Франклин это делал не для развлечения, а с научной целью. Он хотел открыть существование электрической энергии.
— А если эта энергия не была открыта, откуда он знал, что откроет именно ее? Мне кажется, он открыл, что, гуляя под дождем, можно сильно промокнуть и простудиться.
Меня начала доставать ее допотопная женская логика. По правде говоря, я уже и не помнил всей истории с запуском воздушного змея. Мы это изучали в четвертом классе.
— Франклин был очень неглупым парнем и сделал много чего полезного. Просто в его время электричество оставалось забавой. А вот еще через сто лет другой американец — Эдисон — изобрел электрическую лампочку. Очень удобная штука. Если бы я знал, что мне придется драпать ночью из замка, я бы захватил электрический...
— Осторожно! — едва успела крикнуть Талия.
Я ударился лбом о что-то большое и деревянное. Так и есть. «Поцеловался» со стволом и немного оцарапал лоб шершавой корой.
Я растер лоб. Перед глазами мелькали разноцветные круги.
— А откуда ты знала, что здесь дерево? Оно росло и в ваше время?
— В мое время мы умели видеть в темноте. Чем меньше света тебя окружает, тем лучше ты видишь во тьме.
Она снова засмеялась.
— Ничего смешного.
— Прости. У нас искренне потешались бы над тем, кто врезался в дерево. Но у вас, наверное, и деревьев таких нет. Или к каждому прицеплена эта... как ты ее назвал? Электрическая лампочка.
Какой противный язык у этой принцессы! Я потер лоб, на котором готовилась вскочить шишка.
— Скоро сама убедишься: в нашем времени жить гораздо интереснее. У нас есть не только электричество. У нас не надо черпать воду из колодца — она сама приходит в дом. И выгребных ям тоже нет. У нас есть автомобили, самолеты, кино, телевидение, компьютеры, айподы, пища, которая готовится за несколько минут. Наше время гораздо совершеннее вашего.
— Ты так думаешь? — Голос Талии вдруг стал пронзительным. — Зато у нас в Эфразии есть то, чего вы давно лишились.
— Например? Ночные горшки? Слуги, успевшие к тридцати годам растерять половину зубов? Бубонная чума? Давай, называй ваши преимущества.
— Любовь! — выкрикнула она. — Уважение к другим. В наше время никто бы не позволил себе поцеловать девушку просто так, не собираясь на ней жениться. У нас бы его посчитали хамом и посадили в тюрьму. В моем времени женщин уважали!
— Если твое время такое замечательное, почему бы тебе в него не вернуться?
— Не могу. Ты своими равнодушными, эгоистичными губами все разрушил!
— Это меня ты называешь эгоистом? По-моему, я не притрагивался к веретену.
— Ты говорил, что я не виновата!
— Говорил, пока не узнал тебя получше. Пока не увидел, какая ты своевольная, капризная девчонка. Все тянешь только на себя! Теперь мне кажется, ты это сделала намеренно, чтобы разрушить жизнь всем остальным!
— Нет! — крикнула Талия и топнула ногой.
— Давай, принцесса, топай ножками! Ты к этому привыкла!
— Больше я с тобой не разговариваю!
— Отлично! Люблю тишину.
— Я... я вернусь домой!
— Замечательно! Проваливай! Я об этом только и мечтаю!
Она остановилась. Я подумал, что она действительно повернет назад и я освобожусь от этой живой обузы. Я пошел дальше. Через несколько шагов я подумал: «Надо избавиться от ее шкатулки с драгоценностями, а то, чего доброго, она еще обвинит меня в воровстве».
Радость моя была недолгой. Вскоре я услышал шаги принцессы. Талия меня догоняла.
— Что-нибудь забыла? — равнодушно спросил я.
— Я не могу вернуться домой. И ты это знаешь.
— Почему не можешь? Родители простят. Подданные обрадуются. Ты же их принцессочка.
— Никто не обрадуется! Все разрушено! Как ни противно, но я вынуждена идти с тобой.
И она пошла рядом.
Значит, ей со мной противно. Это мне понравилось. В конце концов, не я умолял ее взять меня с собой.
— Я мог бы вообще бросить тебя за воротами замка. Я не обязан брать тебя с собой.
— Благородный молодой человек посчитал бы себя обязанным, — огрызнулась Талия.
— Благородный молодой человек из твоего времени. Из тех, что носили эту идиотскую одежду. В нашем времени мы не считаем девчонок хрупкими цветочками. Если они напортачили — пусть отвечают за свои поступки наравне с парнями.
— Я не настаиваю на твоем благородстве. Ты возьмешь меня с собой, потому что... Потому что иначе я забегу в ближайший дом. Не забывай, мы еще в пределах Эфразии, и здесь — мои подданные. Они выскочат с факелами и вилами и поймают тебя, а потом передадут моему отцу.
В словах этой капризной дурочки был смысл. Мы действительно еще не покинули пределы ее чертовой Эфразии. Люди хорошенько отдохнули за триста лет и теперь в силах устроить охоту на чужестранца? Им же не объяснишь, какая врунья их обожаемая принцесса!
Я уже в который раз пожалел, что поцеловал ее. Ведь знал же: с девчонками, которые спят или валяются в обмороке, лучше не связываться. Мы бы с Трэвисом тихо вернулись обратно, и пусть бы Эфразия спала еще триста лет. Ладно, что теперь говорить? Переведу принцессу через границу, и с меня хватит. А дальше пусть отправляется на все четыре стороны.
— Хорошо, пошли, — сказал я Талии. — Только забери свою шкатулку. Если нас поймают вместе, не хочу, чтобы меня обвинили еще и в воровстве. И постарайся идти быстрее.
Она хотела что-то возразить, но потом согласилась.
Я не знал, скоро ли мы доберемся до ежевичного леса. У Талии спрашивать было бесполезно. Так далеко ее не пускали даже с кучей слуг.
— Но почему ты меня поцеловал? — вдруг спросила она.
Надо же, успокоиться не может!
— Я уже извинился перед тобой. Я не знал, что ты проснешься.
— Я не об этом. Зачем ты меня поцеловал? Меня должен был разбудить поцелуй настоящей любви. Поцелуй того, с кем бы мы потом поженились.
— Я это уже слышал.
— Если ты меня не полюбил, зачем тогда поцеловал? Это сделал бы кто-то другой.
Надо понимать, «кто-то другой, кто лучше тебя». Я пожал плечами.
— Как это понимать?
Я забыл, что она видит в темноте.
— Не знаю. Захотелось тебя поцеловать, вот и поцеловал. В нашем времени мы иногда целуемся просто для удовольствия.
Принцесса молчала. Потом мы почти хором сказали:
— Мое время лучше.
Она дотронулась до моего лба. Ее рука была мягкой и прохладной.
— Сильно болит?
Я отстранился. Ощущение было приятным, но неизвестно, что еще придумает эта девчонка.
— Сильно, — коротко ответил я.
У меня на языке вертелся вопрос: а зачем она ответила на мои поцелуи? Но спрашивать я не стал. Наверняка выкрутится; опять что-нибудь наплетет про «настоящую любовь».
Так мы и шли молча в полной темноте, пока не наткнулись на ежевичный лес.

ГЛАВА 6
ТАЛИЯ

Мы целый час продирались сквозь громадные кусты ежевики. Я в кровь исцарапала себе лицо, руки и ноги. Нас обступила такая тьма, что даже я ничего не могла разглядеть. Исчезли все звуки. Я слышала только собственные мысли.
А Джек оставался все таким же, если не хуже. Он не собирался в меня влюбляться. Когда я дотронулась до его лба, он намеренно отстранился. Должно быть, он считает меня совсем глупой девчонкой.
Я и есть совсем глупая девчонка. Чего я добилась? Отцовской ненависти. Материнского раздражения. А те, за кого я могла бы выйти замуж, давно умерли.
Что мне оставалось? Брести через ежевичные дебри, вместе с парнем из страны, о которой я ничего не знаю. Подобающую одежду, которой его снабдили в замке, он выбросил и вновь облачился в свою. Мне она напоминает ярко раскрашенное белье. У меня были все основания думать, что в мире, куда мы направлялись, так одеваются очень и очень многие.
Колючка едва не угодила мне в глаз.
— Ай! — вскрикнула я.
— Я тебе говорил: мы будем продираться через сплошные колючки. Чтобы меньше колоться, нужно идти в том направлении, как растут ветки.
Джек шел впереди и раздвигал ветки — самое малое, что можно ожидать от неотесанного парня. Где ему знать, как подобает обходиться с принцессой!
— Слушай, а заросли-то стали поменьше. Когда мы с Трэвисом шли к вам, они вообще стояли сплошняком. Кажется, они редеют.
— Так и должно быть. Флавия говорила: когда проклятие будет разрушено, наше королевство снова станет видимым для мира. Заросли начали исчезать.
Джек ничего не сказал. Думаю, он не верит ни в фей, ни в заклятия. И в то, что он — моя судьба, тоже не верит. Главное — он взял меня с собой. Я должна проявлять терпение, иначе он и вправду бросит меня на полпути. Что бы он ни думал, он — моя настоящая любовь.
— Прости, что жалуюсь, но я не привыкла ходить по ежевичным зарослям.
— Тогда тебе надо вернуться назад.
Нет, он не сказал: «Мы должны вернуться». Он тоже хочет избавиться от меня.
— Я же говорил тебе: будет трудно. Возвращайся, пока еще можно.
— Мне везде будет трудно, — вздохнула я. — Но уж лучше я отправлюсь туда, где меня никто не знает. Я хочу попасть в такое место, где нет никаких принцесс.
— Проще простого, — усмехнулся Джек.
Проще простого. Перестав быть принцессой, я превращусь в... простолюдинку. Только сейчас я задумалась об оборотной стороне своего решения. У нас простолюдинки много работают. Им некогда следить за собой, и от некоторых весьма дурно пахнет. Но что меня ждет, если я вернусь? Затворничество в замке и вечные попреки отца?
— Я хочу туда, где на меня не будут сердиться.
Джек засмеялся.
— А кто этого не хочет? На меня вечно сердятся. Представляешь, многие думают, что я — безнадежный лентяй. На самом деле...
Он почему-то замолчал, потом вдруг схватил меня за руку:
— Смотри!
— На что?
— Мы выбрались!
Я отодвинула последние ветки, и... действительно, мы выбрались! Я видела лицо Джека. Темнота не исчезла, но вдалеке светились яркие огни. Они были похожи на звезды. Нет, они были ярче звезд.
Наверное, это и есть... электрический свет.

Заросли ежевики кончились, но до тех огней было еще далеко. Лучше бы я вместо шкатулки с драгоценностями взяла крепкие башмаки. Но что теперь сетовать?
Мы шли через лесистую местность. Потом она тоже кончилась, и мы оказались возле луга или поля. Джек остановился.
— Надо найти место, где ты спрячешься до утра.
— Прятаться? Зачем?
— Видишь ли, в двадцать первом веке девчонки так не одеваются. Если бы здесь был карнавал, еще туда-сюда. А так ты привлечешь к себе нежелательное внимание.
Интересно, как же наряжаются женщины во времени Джека? Может, в разноцветные корсеты?
— Я не могу ждать здесь. Вдруг меня увидят?
— Если услышишь чьи-то шаги — прячься.
Я не стала молчать и высказала свое главное опасение:
— А вдруг ты меня оставишь здесь?
— Была у меня такая мысль, — признался Джек, пожав плечами.
— Была?
Что я буду делать, если он уйдет? Мы попали в другое время. В его время. Мне здесь некому приказывать. Джек волен повернуться и уйти.
— Не бойся, я не уйду. Если бы хотел, так улизнул бы от тебя еще в кустах. Или здесь, пока ты ковыляла в своих туфельках. Как видишь, не ушел.
— Почему?
Он опять пожал плечами:
— Не знаю. Наверное, пожалел тебя. И потом, это самое крутое приключение за все мое путешествие по Европе.
— Правда?
Сама не знаю почему, но его комплимент меня взволновал. Но комплимент ли это? Я никогда не общалась с молодыми людьми. Вдруг это всего лишь уловка, чтобы избавиться от меня? Сейчас он говорил со мной вполне любезно, но я помню, как он обозвал меня избалованной девчонкой.
— Я не брошу тебя. Я вроде как... несу за тебя ответственность.
Он достал что-то из кармана.
— Вот. Возьми. Подарок!
Я протянула руку.
— Это телефон, — сказал Джек. — По нему ты можешь говорить с разными людьми.
Я узнала коробочку, которую он показывал вчера.
— Но ведь твой... телефон не работал.
— Там не было покрытия. А здесь есть. Смотри. Он взял у меня коробочку, нажал несколько пуговок и стал ждать.
— Алло, Трэвис? Ее королевское высочество желает поговорить с тобой... Что? Скажи им, что меня рвет напропалую. Отравился вчера вечером... Чем? Мороженым... Я же тебе сказал: я тут с Талией... Мы с ней убежали после того, как она вытащила меня из тюрьмы... Нет, ты не ослышался... Интересно, а что бы ты мог сделать?.. Давай об этом потом... Говорю тебе, потом... Поговори с ней. Я ей показываю, как пользоваться телефоном.
Он подал мне коробочку... то есть телефон.
— Привет, Талия! — донесся оттуда голос Трэвиса.
Я вскрикнула и уронила телефон. Он подпрыгнул и упал в траву. Джек его поднял.
— Что тебя напугало? — спросил он меня.
— Твой телефон! Как Трэвис туда забрался?
Вместо ответа Джек засмеялся и покачал головой.
— Это... колдовство? Я думала, он далеко. А он спрятался внутри твоей коробочки.
— Трэвис, ты слушаешь?.. Ничего особенного. Принцесса немного испугалась.
Он посмотрел на меня.
— Трэвиса внутри нет.
— Не надо меня обманывать. Он там.
— Трэвис, объясни принцессе, где ты сейчас находишься.
— Я в гостинице, пытаюсь выспаться. Твои стражники довезли меня только до ежевики. Дальше ехать отказались. Пришлось мне опять продираться. Я сразу же сообщил в полицию, чтобы вытащили Джека, но мне сказали, что никакой Эфразии не существует.
— Они еще не знают про Эфразию, — сказала я.
Джек неопределенно пожал плечами и забрал у меня телефон.
— Слушай, Трэвис, обеспечь мне прикрытие. Договорились? Мне нужно оставить принцессу наедине с телефоном... На несколько часов... Да, перезвони мне через минуту. Я хочу показать ей, как обращаться с этой штучкой.
Джек вернул мне телефон. Через мгновение овальная коробочка запрыгала у меня в руках, и чей-то сердитый голос — это был совсем не голос Трэвиса — стал что-то от меня требовать. «Сделай мне это! Сделай мне это!» — повторял он.
Телефон сам собой выпал у меня из рук.
— Кто это такой? Что я должна ему сделать? — закричала я.
Джек успел поймать телефон.
— Слушай, Трэвис. Принцесса тут немного шокирована... ну, ты знаешь, какой у меня вызов. Я сейчас оставлю только виброзвонок, а ты позвони снова... Да, знаю.
Я вдруг отчетливо поняла, что эти молодые люди решили надо мной подшутить. Услышав это, Джек только усмехнулся.
— Не бери в голову, — бросил он.
— Чего не брать?
— Да это... выражение такое. Словом, не относись ко всему слишком серьезно.
Он что-то сделал с телефоном и снова подал мне.
— Теперь слушай внимательно. Когда Трэвис позвонит, эта штучка начнет дрожать. Только ни в коем случае не бросай телефон. Он тебя не укусит. Раскрой. Скажи «Алло» и веди разговор дальше. Поняла? Только не бросай.
Я кивнула.
— Повтори. Чего нельзя делать, когда телефон зажужжит?
— Бросать.
Неужели я кажусь ему такой дурочкой? Наверное, так оно и есть.
Вскоре его коробочка снова зажужжала. Мне неотвратимо захотелось бросить телефон, но я удержалась.
— Что теперь? — спросила я.
— Открой его. Я открыла.
— Теперь поднеси к уху и скажи: «Привет, Трэвис!»
Я поднесла к уху и сказала:
— Привет, Трэвис!
— Привет, Талия! Скажи Джеку, что он мне задолжал...
Я в точности передала Джеку всю последовательность слов, совершенно не понимая их значения. Он посмотрел на часы.
— Нам пора. Первый опыт прошел успешно. Теперь попрощайся с Трэвисом.
— До свидания, Трэвис.
— До свидания, принцесса, — послышалось из коробочки.
— А теперь закрой телефон. Видишь, как все просто.
Джек нашел небольшую рощицу и сказал, что это наиболее удобное место для ожидания. Шкатулку он спрятал под грудой листьев, чтобы ее не украли. Должно быть, разбойников во времени Джека стало еще больше, если принцессе опасно выйти в подобающем платье и с драгоценностями.
Телефон он оставил мне.
— Если позвонит Трэвис, ответь ему. А другим не отвечай.
— Но как я узнаю, что это Трэвис?
Джек стал что-то мне объяснять. Наверное, в его времени это считалось вполне простым, раз даже такой шут, как Трэвис, разбирался в подобных вещах. Но я ничего не понимала. Мои глаза остекленели. Со мной это происходило всякий раз, когда госпожа Брук читала мне «Проповеди для юных дам», написанные проповедником Фелпсом.
Джек это заметил.
— Не напрягайся, — сказал он. — Все равно никто не позвонит.
И ушел, оставив меня ждать.
У меня не было ни книги, ни чего-нибудь другого, что позволило бы скоротать время. И я стала слушать голоса птиц. В детстве отец научил меня различать крики ласточек, вслушиваться в утреннюю песню жаворонка. Я поймала себя на том, что уже скучаю по родителям. Но солнце поднималось из-за горизонта, мир наполнялся новыми красками, и тоска по отцу с матерью сменилась ощущением свободы. Второй раз в жизни я испытывала это блаженное чувство. Никто не твердил мне, что надеть, что делать и чего не делать. Я никому не должна была говорить учтивых фраз.
Но и постоянное уединение — это тоже плохо. Оно незаметно переходит в одиночество.
Песня жаворонка смолкла. Солнце (все время путаюсь, как его называли древние — Гйперион или Гелиос) продолжало свой путь по небу. Вскоре к птичьему щебетанью добавились иные звуки. Они всё нарастали. Происхождения их я не знала, но назвать их приятными не могла. Казалось, что железо бьется о другое железо. Ничего подобного в Эфразии я не слышала. Я вдруг поняла, что не хочу и боюсь узнавать, откуда эти звуки.
Меня снова обдало волной жгучей тоски по дому. Я тосковала даже по нотациям госпожи Брук.
Я еще могла вернуться.
В замке уже проснулись и обнаружили мое отсутствие. Вскоре отец пошлет стражников и слуг искать меня. Госпожу Брук будут обвинять в том, что не уследила за принцессой. Отец пообещает награду тому, кто найдет меня и приведет или привезет в замок. Совсем как в романе.
Если я пущусь в обратный путь и приду, уставшая и исцарапанная, может, отец сменит гнев на милость и простит меня... Я знала, что меня ждет потом. За мною будут неусыпно следить, как за маленькими детьми или слабоумными стариками. Моя жизнь станет тяжелее, чем была.
Нет. Дорога назад мне закрыта. Только вперед. Я должна отправиться во Флориду, навстречу своей судьбе.
Я смотрела на горизонт и зевала. Глаза смыкались сами собой. Еще бы: я не спала всю ночь. Сначала вызволяла Джека из тюрьмы, потом этот тяжелый путь через ежевичный лес. Я решила, что со мной ничего дурного не случится, если я немного вздремну.
Проснулась я от странного шума. Вначале я подумала, что кто-то обнаружил мое укрытие. Потом вспомнила: это телефон. Если он дрожит, кто-то... звонит (до сих пор я считала, что звонить можно только в колокол или в колокольчик). Я открыла крышку и увидела слово «Амбер». Что это такое? Драгоценный камень? Забыв о наставлении Джека, я все-таки нажала кнопку.
— Алло!
— Кто это? — спросил настойчивый женский голос.
И что теперь делать?
— Кто это? — повторила женщина.
— Талия, — ответила я, не став сообщать ей своего титула.
— А где Джек?
— По правде говоря, не знаю. Он пошел купить мне одежду и...
— Он пошел купить тебе одежду? — удивилась женщина, сделав упор на последнем слове.
— Да.
— А который сейчас час?
Неужели эта рассерженная молодая дама позвонила Джеку лишь за тем, чтобы узнать время?
— У вас нет часов? — спросила я.
— Слушай, ты! — Она кричала так громко, что мне пришлось убрать телефон от уха. — Я не знаю, кто ты такая и почему говоришь со мной по телефону Джека. Но знай: Джек — мой бойфренд.
Какое странное слово. Что бы оно могло значить? Наверное, что-то вроде кавалера.
— Он помолвлен с вами? — спросила я, надеясь на отрицательный ответ.
— Что? Нет, конечно. Это еще зачем?
— Вы меня успокоили, потому что Джек — моя настоящая любовь. А вас не научили вежливо разговаривать.
— Чего? Слушай, ты...
И тут... мне было весьма странным слышать это из уст женщины... она назвала меня так, как называют собак женского рода.
Она продолжала что-то грубо говорить. Чем-то мне угрожала. Я пожалела, что нарушила запрет Джека.
— Прошу прощения, но вы даже не представились.
— Кто ты такая, чтобы тебе представляться? Ну, Амбер я.
— Так вот, Амбер, я больше не желаю выслушивать ваши оскорбления. Возможно, мне сейчас позвонит Джек.
— Это с какой радости он тебе позвонит?
— Мы с ним вместе убежали.
Я закрыла телефон, и разговор прервался.
Не прошло и минуты, как телефон снова зажужжал. Я снова увидела слово «Амбер» и поняла, что звонит та невоспитанная особа. Теперь я не ответила на ее звонок и мысленно похвалила себя за смышленость.
Время двигалось к полудню. После звонка этой Амбер спать мне расхотелось, да и солнце пекло так, что не поспишь. Зачем мы облачаемся в такое множество одежд?
Джек не звонил.
Может, он все-таки бросил меня здесь на съедение волкам или другим чудовищам, чей рев я слышала и сейчас?
Или не ждать его? Выйду в город, найду... автобус, продам свои драгоценности и начну новую жизнь. Одна.
А может, мне...
— Ну что, заждалась?
Он вернулся!
— Я уж думала, ты оставил меня здесь умирать.
— Не надо так плохо думать обо мне, — сказал Джек.
Он подал мне мешок из гладкого синего материала. На мешке крупными буквами было написано: ГЭП.
— Что здесь? — спросила я.
— Твоя одежда.
— Вся одежда в этом мешке? — удивилась я. И замерла, предчувствуя нечто ужасное. А Джек только засмеялся:
— Пойми, принцесса: девчонки сейчас не ходят в бальных платьях. Даже на балы.
Я открыла мешок. Мои жуткие предчувствия оправдались. Там лежали мужские штаны, нечто зеленое, чему я не знала названия, и еще два предмета, которые я приняла за плотницкие орудия. Как я заставлю Джека полюбить меня, если облачусь в столь уродливую одежду?
— Почему ты принес мужскую одежду? — спросила я.
Джек выразительно поглядел на мою грудь и покачал головой.
— Это женская одежда. Надень. Ты в ней будешь выглядеть круто.
«Боюсь, с таким скудным количеством материи я буду выглядеть не круто, а глупо», — подумала я, но придержала язык.
Джек старался для меня, и мне не хотелось его обижать.
— Хорошо, я это надену. Но где тут гардеробная?
— Гардеробная осталась в замке. Здесь тебя никто не увидит. Я отвернусь.
Я заставила его отойти за куст и начала одеваться. Точнее, сначала раздеваться. Я впервые снимала платье без помощи горничной, расстегивая многочисленные пуговицы и развязывая шнурки корсажа. Просить Джека о помощи было бы верхом неприличия. Когда я наконец сняла платье, то почувствовала себя очень уставшей. Надевать новую одежду оказалось проще. Сначала я надела короткую рубашку (хорошо, что она была зеленого цвета), потом штаны. «Плотницкие орудия», как я поняла, были всего-навсего парой странных женских башмаков.
Новая одежда была легче. Ветер приятно обвевал мои обнаженные руки. Я бы чувствовала себя в ней вполне уютно, если бы не мысль, что Джек нарядил меня, словно шлюху из таверны.
— Ты уверен, что это все? — спросила я Джека.
— Могу я взглянуть?
— Смотри, — вздохнула я.
Я сразу увидела, что ему все это нравится.
— Потрясающе выглядишь. К сожалению, одну штуку я тебе не купил. Их там не было.
— Это какую же?
— Лифчик.
Заметив мой недоумевающий взгляд, он пояснил:
— Девчонки надевают... вот сюда.
Он покраснел и провел рукой по своей груди.
— Я все поняла.
Наверное, эта деталь туалета оказалась бы не лишней, но я промолчала. Если я хочу, чтобы Джек в меня влюбился, надо быть с ним учтивой.
— Спасибо тебе за одежду.
Он лишь кивнул.
— Теперь пошли, — сказал он и зашагал, даже не взглянув на меня.
Новые башмаки оказались даже хуже моих старых изодранных туфель. При каждом шаге они грозили свалиться с ноги и сдавливали пальцы. Мне пришлось нести шкатулку с драгоценностями и свое старое платье. Джек сказал, что все это ни в коем случае нельзя оставлять здесь.
Очень скоро мы вышли на открытое пространство.
— Добро пожаловать в мир, принцесса Талия.

«Мир» начался для меня с весьма шумной длинной крытой телеги. Это и был автобус. Снаружи от него пахло чем-то непонятным, и запах был противнее конского навоза. Мы ехали по местности, которая в мое время называлась Испанскими Нидерландами. Джек сказал, что теперь это Бельгия. В автобусе было людно. Правда, ни от кого дурно не пахло, а от некоторых исходил даже приятный запах. Наверное, крестьяне ехали на рынок. Их одежда напоминала мою нынешнюю и даже хуже. Ни у кого я не увидела камзола или жилетки. Ни одного пристойного платья. Ни одного корсета. У четырех женщин грудь была открыта до такой степени, какая у нас допускалась лишь на балах и только для знатных дам. Никакая горничная или служанка не посмела бы одеться так.
Можно сказать, что сейчас я была одета скромнее очень многих, но почему-то все смотрели на меня.
— Почему они смотрят на меня? — шепотом спросила я Джека.
— Потому что ты очень красивая.
Наконец-то он заметил, что я красивая!
Все скамейки в автобусе были заняты, и никто из кавалеров (едва ли это слово применимо к ним) даже не удосужился предложить мне свое место. Один мужчина похлопал себя по колену и сказал:
— Садись сюда, ангелочек.
Я вопросительно поглядела на Джека. Может, в их времени так принято? К счастью, Джек покачал головой и ответил ему за меня:
— Спасибо, мы лучше постоим.
Рванув с места, автобус покатился гораздо быстрее любой кареты, даже запряженной шестеркой лошадей. Я едва удерживалась от восклицаний. Мне хотелось разглядеть улицы, дома, людей, но мы ехали слишком быстро. Меня поразило обилие надписей. В Эфразии лишь немногие простолюдины умели написать свое имя. Неужели во времени Джека все умеют читать? Я спросила, и его удивил мой вопрос.
— А как же иначе?
— Но как их всех можно научить? И зачем, если их ждет работа крестьян или ремесленников?
— Потому люди и учатся, чтобы не гнуть спину в поле.
— А если им это нравится?
— Знаешь, я что-то не слышал, чтобы кому-то нравилась тяжелая работа за гроши.
— Крестьяне в Эфразии всегда выглядели такими веселыми и счастливыми.
— А ты много с ними общалась? — спросил Джек.
— Мне это не позволяли. Но я видела их на крестьянских праздниках.
Я замолчала, как ребенок, понявший, что говорит глупости в присутствии взрослых. Я вдруг поняла: крестьяне радовались не своей участи, а возможности отдохнуть после тяжелой работы на полях. И с чего я взяла, что им нравилась эта работа? Мне с детства твердили: все подданные Эфразии довольны своей судьбой и не желают ничего лучшего. А получается — если ты родился в крестьянской семье, тебе предначертано работать в поле. А принцессе предначертана другая жизнь. Предначертана ли? Мне просто посчастливилось родиться принцессой, хотя я могла появиться на свет и в бедной многодетной крестьянской семье.
Теперь я с большим уважением глядела на простолюдинов в автобусе. Ведь каждый из них умел читать!
Автобус часто останавливался. Кто-то входил, другие выходили. Наконец Джек сказал, что мы приехали. Мы вылезли в каком-то странном месте, где все было серым: улицы, мостовые, дома и люди.
— А где трава? — удивилась я.
— Где-то в других местах, — со смехом ответил он и пихнул локтем мешок, где лежала моя шкатулка. — Выбери самую маленькую из твоих штучек.
— Если ты про камни, маленьких среди них нет.
— Я не об этом. Безделушку поменьше. Например, кольцо.
Я полезла доставать шкатулку, но Джек взял меня за руку:
— Не здесь.
Он завел меня за колонну и загородил собой. Я раскрыла шкатулку и выбрала колечко с танзанитом, которое мне подарили на двенадцатилетие.
— Ничего себе, маленький камешек! — удивился Джек. — Как мой зрачок!
Камень, конечно, был меньше. Мне совсем не хотелось расставаться с ним, а Джеку — продавать. Но, видимо, это зачем-то было нужно. Я отдала ему кольцо. Джек повел меня в какую-то лавку, полную разных товаров. Оружие, драгоценности (они все были куда проще и грубее моего колечка) и множество других предметов, названия и назначение которых я не знала. Правда, мне показалось, что среди них я увидела похожие на музыкальную шкатулку Джека.
Мы подошли к косматому и бородатому лавочнику. Видом своим он больше напоминал разбойника, чем степенного торговца. Джек показал ему кольцо и сказал:
— Нам надо это продать. Ее мама заболела, а у нас нет денег на лекарство.
Лавочник сощурился на нас, затем спросил:
— Parlez-vouz Francais?
Джек ему не ответил. Вот уж никак не думала, что он не говорит по-французски!
— Oui. Je parle Francais, — ответила я лавочнику и повернулась к Джеку: — Что я должна ему сказать?
— Повтори то же, что я говорил: твоей больной матери нужны деньги на лекарства. Только не соглашайся на первую сумму, которую он предложит.
Я кивнула и, повернувшись к лавочнику, сказала:
— Нам надо продать вот это.
— Пятьдесят евро, — заявил он, даже не дав мне докончить про больную мать.
Но я все равно сказала ему об этом.
— Мне все равно, нужны ли вам деньги на лекарство или на что другое, — прорычал лавочник. — Пятьдесят.
Я перевела его ответ Джеку.
— Он что, за дураков нас считает? Это кольцо стоит тысячи.
Должно быть, лавочник немного понимал по-английски, поскольку мне он сказал:
— Я не торгую разными диковинными штучками. У меня не антикварный магазин.
Я хотела было ему сказать, что кольцо совсем не антикварное, но вспомнила, в каком времени нахожусь. Здесь я сама — антикварная принцесса.
— Спроси у него, может ли он назвать другую цену, — сказал Джек.
Я спросила.
— Двести, — ответил лавочник. — Мое последнее слово.
Я одарила этого угрюмого человека самым обворожительным взглядом, какой только был в моем арсенале. Помню, на отца этот взгляд действовал безотказно.
— Пожалуйста, господин. Не будете ли вы столь любезны заплатить четыреста евро? Моя дорогая бедная мамочка так нуждается в лекарстве.
Тут я подумала, что, быть может, никогда больше не увижу свою маму. Я вспомнила, как огорчила ее своим взбалмошным поступком, и у меня на глаза навернулись слезы. Я даже всхлипнула.
— Сударь, вы не будете внакладе.
— Триста пятьдесят! Вот за тебя, красотка, я бы и тысячу не пожалел.
Неужели во времени Джека все женщины продаются? Или я одета так, как одеваются продажные женщины? Но сейчас мне было не до обид, и я сказала:
— Я отдам кольцо за триста семьдесят пять евро, monsieur.
Лавочник открыл какой-то ящик, сунул мне пачку денег, которые даже не потрудился пересчитать, и выхватил у меня кольцо. Я не успела проститься с подарком моего детства. Я видела, как злорадно усмехнулся этот дурной человек. Мне захотелось разреветься, но я закусила губу.
— Умеешь же ты не проваливать дела, когда захочешь, — сказал мне Джек, когда мы ушли из лавки.
Наверное, у них это считается комплиментом. Я заставила себя улыбнуться.

Мы пошли куда-то еще и остановились возле облупившейся зеленой двери. Джек постучал. Дверь открыл человек, которого я бы посчитала братом-близнецом лавочника.
— Что вам нужно? — спросил он по-французски.
Я посмотрела на Джека.
— Нас прислала Жоли, — сказал он по-английски.
Человек кивнул и впустил нас.
— А деньги у вас есть? — спросил он по-английски.
— Сколько стоит паспорт для нее? — спросил Джек и указал на меня.
Человек назвал сумму — почти столько, сколько у нас было.
— Покажите деньги, — потребовал он.
— Простите, господин, но у нас лишь сто пятьдесят евро, — сказала я.
Он кивнул.
— Если бы у вас нашлось двести пятьдесят, я бы вам, глядишь, и помог. Посмотрите, может, у вас еще где-нибудь лежит.
Мне понравилось торговаться с лавочником. Я чувствовала себя почти как мой отец, когда он о чем-то спорил с иностранными послами.
— Двести я, пожалуй, найду, — сказала я.
— Прекрасно.
Я взглянула на Джека. Он кивнул и подал человеку деньги, стараясь не показывать, сколько их у нас.
Человек взял деньги. У него были грязные руки.
— Как вас зовут? — спросил он меня.
— Меня зовут ее королевское высочество, принцесса Талия Аврора Августа Людвига Вильгельмина Агнесса Мария Роза Эфразийская.
— Девочка шутит, — перебил меня Джек. — Просто Талия... Талия... э-э...
Я поняла его намек.
— Брук. Талия Брук.
— Вы определились с именем? — угрюмо спросил человек.
— Конечно. Это мое настоящее имя. А остальные... я пошутила, — сказала я и засмеялась.
— Становитесь туда, — велел он, подтолкнув меня к бумажному занавесу, свисающему со стены.
Едва я встала в указанное место, угрюмый человек достал квадратный предмет, чем-то похожий на телефон Джека.
— Что это...
Из предмета вырвалась маленькая молния.
— Отлично. Ждите здесь.
С этими словами человек скрылся за другой дверью.
Я замерла, стараясь ничего не трогать в этой темной, тесной и грязной комнате.
— А разве Людвига — это женское имя? — спросил Джек.
— Отец мечтал о сыне. Когда я родилась, он добавил к моему имени имена нескольких великих эфразийских королей. А Агнесса, Мария и Роза — имена эфразийских королев.
— Аврора тоже была королевой?
— Нет. Так звали мою бабушку по материнской линии. Ее назвали в честь древней богини утренней зари.
Я оглянулась и вдруг заметила ползущую по стене сороконожку. Кажется, она была не прочь залезть ко мне в волосы. Я встала ближе к Джеку.
— Зачем мы здесь? — спросила я.
— Делаем тебе паспорт.
Заметив мое непонимание, он пояснил:
— Это такая бумага, которая позволяет путешествовать. Когда она у тебя есть, можешь ехать куда угодно.
— А кто такая Жоли? — с некоторым подозрением спросила я.
— Понятия не имею. Видишь ли, если получать паспорт обычным путем, это займет много времени. И вообще... хлопот больше. Когда я покупал тебе одежду, познакомился с одним парнем. Он назвал мне имя своей подружки. Это вроде условного сигнала.
Путешествие! Мысль о путешествиях затмила мои опасения насчет странного способа обзаведения паспортом. Главное — я поеду в далекую страну. Поеду вместе с этим лохматым парнем, с которым познакомилась только вчера. Внутри у меня все дрожало от радости.
— Значит, я поеду с тобой? — спросила я Джека.
— Со мной? — удивился он. — Я помог тебе выбраться. Помогаю сделать паспорт, без которого в наше время нельзя. А потом — потом ты сама по себе.
— Сама по себе? Но как я смогу... что я буду делать?
— Не знаю. Продашь еще что-то из своих драгоценностей.
А я-то думала... Нет, я не могу жить сама по себе в этом времени. Я даже не знаю, куда отправиться, чтобы продать драгоценности. А где жить? Где брать пищу? Где раздобыть одежду? Даже в Эфразии я никогда не держала в руках деньги. Я не знаю, как и сколько Джек заплатил за автобус. И потом, если я буду сама по себе, я не сумею заставить Джека меня полюбить.
— Я понимаю, ты не обязан нянчиться со мной. Но пожалуйста, помоги мне еще немного. Помоги добыть денег и купить билет на корабль. А дальше...
Я знаю, как поступить дальше. Потом я попрошу помочь мне еще в чем-то. И еще. Когда он поймет, как я в нем нуждаюсь, он не станет меня прогонять. Мама всегда говорила: мужчины любят, когда в них нуждаются.
Я заглянула ему в глаза, чуть оттопырила нижнюю губу и заставила ее дрожать. Это совсем легко.
— Ладно, я тебе помогу, — вздохнул Джек.
Достигнув этой цели, я позволила себе захлопать в ладоши.
— Спасибо тебе, Джек! Больше всего в жизни я хотела путешествовать!

ГЛАВА 7
ДЖЕК

Мы едва успели получить паспорт и выйти, как зазвонил мой мобильник.
Мамочка.
— Джек, где ты? Нам сказали, что ты прервал свою поездку и куда-то сбежал.
— Кто звонит? — спросил я, решив малость поиграть.
— Ты прекрасно знаешь, кто звонит.
Талия по-прежнему была со мной. Мне было совестно бросить ее здесь, посреди бельгийского городишки. Но что, мне и дальше возиться с ней? Сейчас она глазела на свое фото в паспорте и через каждые несколько шагов дотрагивалась до лица, словно боялась, что оно перекочевало на снимок.
— В общем-то, ваш голос, мэм, похож на голос моей матери, но она мне не звонит.
— Как остроумно! Не увиливай от темы. Где ты сейчас? Амбер сказала, что звонила тебе несколько часов назад. Ей ответила какая-то девица.
— Амбер? Она мне не звонила. Мы расстались. Точнее, она меня бросила.
Тут я увидел, что Талия поднесла руку ко рту.
— Погоди, мам... — Я повернулся к девчонке. — Ты что-то хочешь сказать?
Как и положено у принцесс, Талия вначале надула губки.
— Я прошу меня великодушно простить. Столько впечатлений. Я вся взбудоражена. Забыла тебе сказать. Особа по имени Амбер действительно звонила. Она была очень сердита.
Амбер? Из телефона продолжал изливаться мамочкин голос:
— Джек! Джек! Почему ты прекратил разговор? Неужели ты рассердился на меня?
Ничего, подождет. Я ее звонка ждал дольше.
— Значит, Амбер звонила, когда меня не было? И что ты ей сказала? — спросил я Талию.
— Я ей сказала, что мы убежали вместе с тобой.
— Так и сказала?
Из мобильника голос матери подтвердил:
— Эта девица сказала Амбер, что вы с ней сбежали.
Принцесса шмыгала носом: того и гляди, разревется.
— Этого нельзя было говорить? Прости. Я еще не освоилась с телефонами!
Ваше высочество, ты разрушила мне все возможности помириться с Амбер. Но вид у Талии был такой забавный. Как у маленькой девчонки, боящейся, что ее сейчас накажут.
— Успокойся, все нормально, — сказал я ей.
— Джеээээээээк! — раздался из мобильника мамочкин вопль.
Затем я услышал голос отца, как всегда громкий и деловой.
— Джек, немедленно ответь.
— Отвечаю. Привет, папа.
— Ты слышишь, что твоя мать плачет?
— А почему? Ты ее чем-то обидел?
— Перестань паясничать! Думаешь, маме приятно узнавать, что ты сбежал с какой-то девчонкой, с которой едва знаком?
Надо же, в родителях проснулись родительские чувства. Как забавно.
— В общем-то, так оно и есть.
— Что-о?
Это было интереснее любого шоу. Давно уже родители не обращали на меня такого пристального внимания. С тех самых пор, когда за одну неделю я умудрился провалить экзамен по физике и разбить машину. До сих пор им было все равно, как я здесь и что со мной. Теперь пусть подергаются.
— Да, пап. Я познакомился с ней только вчера. Она тебе понравится. Просто красавица. Да. И вдобавок — принцесса. Мы с ней сбежали.
Теперь я получу массу родительского внимания. Но пока что — в мобильнике молчание. Может, они оборвали разговор. Или папочка грохнулся в обморок?
К этому времени очухалась мамочка.
— Что значит, «вы сбежали»? В общем, хватит болтаться по Европе. Немедленно садись на самолет и возвращайся первым же рейсом. Слышишь?
— Немедленно не получится. Во-первых, я нахожусь не рядом с аэропортом. Во-вторых, билет надо на что-то покупать. Переведите мне деньги, и тогда я куплю билет на ближайший рейс.
Я прекрасно понимал, как все будет потом. Я вернусь, и они снова перестанут меня замечать.
— Джек, нечего упражняться на мне в остроумии! — крикнула мать.
— Я и не упражнялся. Обрисовал тебе ситуацию. У меня денег на самолет нет, а тот билет, сама понимаешь, пропал.
— Хорошо, я переведу тебе деньги. Но ты действительно купишь билет на ближайший рейс.
Шоу было слишком увлекательным, чтобы прекратить его в этом месте. Меня потянуло на импровизацию.
— Договорились. Но я привезу с собой Талию.
Честное слово, я не собирался этого говорить. Сам не знаю, как эти слова выскочили из меня.
— Спасибо, — сказала мне Талия, когда я закончил разговор и убрал мобильник.
— За что?
— За то, что согласился взять меня с собой.
— А кто хотел путешествовать по всему свету и смотреть новые страны?
— Значит, тебе не нравится путешествовать? — удивилась Талия.
— В общем-то, это не так интересно, как тебе кажется.
Я сейчас думал о предстоящей встрече Талии с моими родителями.
— Представляешь, какая оторопь возьмет моих предков, когда они тебя увидят?
Пришлось ей объяснить, кто такие «предки». Тогда она улыбнулась и затараторила:
— Но и мои родители были в немалой степени ошеломлены, когда увидели тебя... А нам долго плыть? Сколько недель? Наверное, нужно будет запастись дополнительной одеждой, чтобы не стыдно было показаться перед корабельным обществом. А вдруг корабль утонет? Или начнется холера? Вдруг я больше никогда не увижу своих родителей?
Я не удержался от смеха.
— Что смешного я сказала?
— «Сколько недель?» Да мы в один день уложимся.
— Не насмехайся надо мной. У вас не может быть таких кораблей, которые за день способны доплыть до конца океана.
— Доплыть — нет. Но долететь могут.

Если мамочку напугать, она становится очень деятельной. Не прошло и суток, как мы с Талией были в аэропорту.
— Повтори то, чему я тебя научил, — сказал я, когда мы стояли в очереди на паспортный контроль.
— Меня зовут Талия Брук. Я из Бельгии. Если кто-то спросит о происхождении моих драгоценностей, я должна говорить, что это новый... бренд фирмы «Королевство Эфразия», которая производит... ой, забыла. Как это называется?
— Костюмная бижутерия.
— Я направляюсь на Саут-Бич, чтобы демонстрировать новые образцы костюмной бижутерии. Но неужели люди поверят, что такие прекрасные драгоценности — дешевая... имитация?
— Поверят. Сейчас никто не носит таких крупных настоящих драгоценностей. Даже королева Англии.
Чтобы купить Талии билет на самолет, нам пришлось продать еще одно ее колечко, что не слишком уменьшило общий вес шкатулки с драгоценностями.
— Ты запомнила?
— Да. Костюмная... бижутерия.
Через несколько минут мы подошли к окошечку паспортного контроля. У меня перехватило дыхание. Мне казалось, способность дышать вернется ко мне не раньше, чем мы окажемся в самолете.
Я подал свой паспорт. Служащая бегло перелистала его, не проявив никакого интереса. Очередной американский студент, таких тут проходят тысячи. Зато паспорт Талии привлек ее внимание. Она сличила фото с лицом принцессы, потом о чем-то заговорила с ней на быстром французском. Вдруг она заподозрила, что паспорт фальшивый?
Талия отвечала спокойно, с достоинством. Я пожалел, что не учил французский, поскольку не понимал ни слова. Впрочем, наверное, и во французском я бы усвоил лишь ругательства, как в испанском.
Мне показалось, что их разговор длился несколько часов. Люди за нами начали нервничать. К счастью, служащая вернула Талии паспорт, и мы пошли в зал отлетающих.
— Чего она тебя так долго мучила?
— Заметила, что паспорт совсем новый. Там только один штамп, когда мы переезжали из Бельгии во Францию. Она меня спросила, в первый ли раз я выезжаю за пределы Европы.
— И что ты ответила?
— Правду. Да, это в первый раз. Еще я сказала, что проспала триста лет и никогда не летала на самолете. Ну и конечно, сказала ей, что являюсь наследницей трона Эфразии.
Она вполне могла все это сказать! Просто чудо, что та француженка не грохнулась в обморок.
— Не бери в голову! — засмеялась Талия. — Я пошутила.
— Такими вещами не шутят. В этом нет ничего смешного.
— А по-моему, очень смешно.
— Я каждую минуту ждал, что нас сцапают и отправят в тюрьму.
— Но тебя бы ни в чем не обвинили. Виновата была бы только я одна.
— И ты думаешь, я бы бросил тебя здесь и спокойно улетел во Флориду?
— Мы едва знакомы. И ты ненавидишь меня.
— И все равно я бы этого не сделал. Не смог бы.
Я не врал, хотя только сейчас понял, что действительно не смог бы так поступить. Может, я влюбился в Талию? Нет, просто чувство ответственности. Ведь это я ее поцеловал и разрушил ей жизнь и будущее.
Я показал на два свободных места у выхода, но Талия продолжала стоять и глазеть на меня.
— Что? Испугалась задним числом?
— Ты — удивительный человек, — прошептала она. — В Эфразии все были со мной любезны, потому что я принцесса. А мне всегда хотелось...
Она не договорила и уселась на пластиковый стул.
— Чего тебе хотелось?
— Поскольку мне не разрешали гулять одной, госпожа Брук устраивала прогулки в карете. Мы с ней садились и куда-нибудь ехали. Однажды было очень холодно. Мы ехали, и вдруг я заметила крестьянскую пару. Их поношенная одежда плохо защищала от ветра и холода. Я видела, что женщина вся дрожит. И тогда ее спутник снял свою куртку и накинул ей на плечи. Сам он остался в одной рубашке. Женщина пыталась противиться, но он качал головой. Тогда она согласилась. Он прибавил шагу, чтобы поскорее добраться до их хижины, но на его лице я не заметила ни тени недовольства.
— Здорово. И что ты сделала?
— Ничего особенного я не сделала.
— А что не особенное ты сделала?
— Велела кучеру остановиться. Затем попросила госпожу Брук выйти и отдать этим людям наши пелерины.
— Замечательно.
— С моей стороны это была незначительная жертва. Я знала, что в моем гардеробе осталось еще множество пелерин. А тот крестьянин принес куда более значительную жертву. Мне всегда хотелось, чтобы кто-то сделал такое же и для меня. И не потому, что я — принцесса, а потому что он меня лю... я ему нравлюсь. И ты это сделал.
— Совсем это не жертва, — пожал я плечами.
Я не врал. Я действительно хотел пораньше вернуться в Штаты. Думал, может, помирюсь с Амбер (теперь это казалось мне сомнительным). По крайней мере, отосплюсь, поваляюсь на пляже. Все лучше, чем какой-нибудь музей... волос, выстриженных из носа Наполеона! И вот тут подвернулась Талия. Если бы я знал, что мой побег даст такой результат, сделал бы это раньше.
Заодно и родители вспомнили, что у них есть сын. Пусть позлятся — хоть какие-то эмоции. Конечно, бесполезно сообщать им, кто такая Талия и откуда она, — все равно не поверят.
— Джек, это не смешно, — заявила мама, когда я предложил ей подготовиться к визиту принцессы.
— А я и не собираюсь шутить.
— Джек, это зашло слишком далеко, — снова вступил в разговор отец. — Видел бы ты мать. На ней лица нет.
— По-моему, маме надо только радоваться. Талия — настоящая принцесса. С какой стати мне все это придумывать?
— Не знаю, но я все-таки сомневаюсь.
— И правильно, папа. Ты выиграл. Конечно, она — просто девчонка, которую я подобрал на улице. Не надо было выбирать для меня тур, пролегающий через амстердамский район «красных фонарей».
На этом разговор с родителями оборвался.
Я решил больше никому не говорить, что Талия — принцесса. Зачем, если все равно не поверят?
По радио объявили посадку на наш самолет. Я проверил, есть ли у Талии посадочный талон. Вдруг та ошеломленная тетка забыла выдать? К счастью, талон был на месте.
Талия разглядывала штрихкод. Я тронул ее за локоть:
— Нам пора.
Ее глаза округлились.
— На летающий корабль?
— У нас это называется проще. Самолет.
Она встала.
— А почему все эти люди... толкаются и пихаются? Они боятся, что их не возьмут на корабль... на самолет?
— Это просто... привычка такая.
Я как-то об этом не задумывался. Привык, что люди везде толкаются и пихаются, стремясь попасть куда-то побыстрее. Впрочем, возле трапа им все равно приходится выстраиваться в очередь и терпеливо ждать.
— Мы можем и обождать. Без нас не улетят, — сказал я ей.
— Прекрасно. Я не люблю толкаться.
Может, она думала, что все расступятся и пропустят ее высочество вперед? Я уж не стал говорить Талии об этом. Еще решит, что я опять над ней издеваюсь.
Талия послушно встала в конец, позади сухопарой старухи. Поскольку ее переполняли чувства, молчать она не могла и сказала этой бабуле:
— Я впервые лечу на самолете.
— Неужели? — удивилась старуха. — Вы не боитесь, дорогая?
— Нет. Но очень волнуюсь.
— Я бы тоже волновалась.
Наконец мы поднялись на борт. Я усадил Талию у окна, зная, что ей наверняка захочется поглазеть на удаляющуюся землю и облака.
— А это что? — спросила Талия, вертя в руках пластиковый пакет.
— Тапочки. У некоторых в полете устают ноги.
— Какие миленькие! — воскликнула Талия и тут же их надела.
Я впервые увидел ее красивые маленькие ступни. Такие ножки никогда далеко не ходили. Наверное, горничные каждый вечер делали ей ножные ванны и намазывали кремом или что там было в их время. Мозоли, которые она заработала, пока мы продирались сквозь ежевичный лес, — впервые в ее жизни. Я помню, как она боялась, что они никогда не заживут.
— А это что? — спросила она, открывая другой пакет.
— Маска для глаз. Иначе трудно спать.
Талия повертела маску.
— По-моему, я достаточно наспалась, — заявила она и запихнула маску в карман кресла.
На ночь мы останавливались в парижской гостинице. Номер с двумя громадными кроватями и теплыми одеялами, словно за окном была зима. Талия и не думала укладываться спать. Она бродила по номеру и без конца подходила к окну полюбоваться огнями города. Я с трудом заснул под ее восторженные восклицания.
Исследования «пассажирского набора» продолжались.
— А это что?
— А это ты должна бы уже знать. Наушники.
— Тогда где музыкальная шкатулка?
— В самолете все по-другому. Наушники нужны, чтобы могла слушать музыку или смотреть кино, не мешая другим.
Принцесса опять скривила губки. Я уже привык к этой ее особенности.
— Что такое кино?
— Это такие движущиеся картинки. Похоже на телевизор.
С телевизором она познакомилась вчера, в гостиничном номере.
— А зачем смотреть... кино в самолете?
— Чтобы убить время.
Если она будет трещать весь полет, я не выдержу.
— Убить время?
— Ну, это выражение такое. У вас бы сказали — скоротать. Сделать так, чтобы оно быстрее прошло.
— А зачем делать так, чтобы оно быстрее прошло?
— Потому что очень скучно сидеть в кресле и ничего не делать.
— Но как можно скучать, когда летишь в небесах?
Я пожал плечами.
— В первый полет ты не будешь скучать. А когда полетаешь раз десять, новизна ощущений пропадет. Многие люди просто дохнут со скуки.
— Им бы поспать лет триста, тогда бы они поняли, что к чему.
Я был не прочь поспать хотя бы три часа. Только бы ей попался интересный фильм!
— А тебе тоже все наскучило? — спросила Талия.
— Это не так.
Это почти так.
— А я думаю, что так, — заявила она, разглядывая самолетные тапочки. — Ты говорил, твои родители отправили тебя путешествовать по Европе. И надолго?
— На месяц. Я выдержал три недели. Под конец уже тихо сходил с ума.
— Три недели. Представляю, сколько денег пришлось заплатить твоим родителям за это путешествие. И во многих странах ты побывал?
Я стал загибать пальцы: Англия, Нидерланды, Франция, Бельгия...
— В пяти. Может, и в шести. Все проносилось, как в дымке.
— «Как в дымке», — передразнила меня Талия и засмеялась. — Ты видел великие произведения искусства, чудеса архитектуры, места исторических событий. И все они показались тебе скучными?
Она рассуждала совсем как взрослые. Получалось, родители заботились о моем культурном уровне, о расширении моего кругозора, а я вел себя как неблагодарная свинья. Но она все равно не поймет, почему я не хотел ехать. Попытаться объяснить ей еще раз?
— Понимаешь, меня даже не спросили, хочу ли я ехать в Европу. У родителей были свои представления насчет того, что должен хотеть их сын. Я играл по их правилам. Мне вообще никогда не позволяли самостоятельно выбирать, чем заняться летом. Теперь отец хочет, чтобы я ушел из колледжа, где только бездельничаю, и поступил бы туда, куда нужно ему.
— И ты еще говорил, что в вашем времени все люди пользуются неслыханной свободой! — усмехнулась Талия.
— Теоретически, да. А в реальности — сама видишь. И вся эта поездка была сплошной несвободой. Тебя просто сажали в автобус и куда-то везли. И там ты должен был восхищаться картинами в музеях, памятниками архитектуры, какими-нибудь историческими руинами. И никто не спрашивал: а что интересно лично тебе?
— И чтобы освободиться от этой утомительной автобусной экскурсии...
— Под вечер я чувствовал себя выжатым лимоном. Все впечатления сбивались в один ком. А назавтра тебя ждало то же самое: очередной городишко, очередной музей, очередной идиотизм.
— И чтобы не попасть в этот... очередной идиотизм... ты нарушил правила, сбежал, нашел затерянное королевство, проник в замок, поцеловал принцессу. И не просто принцессу, а невероятно красивую принцессу, которую злые чары ведьмы обрекли на триста лет сна. В результате этого ты породил хаос в королевстве, угодил в тюрьму, бежал и теперь отправляешься на другой край света вместе с этой невероятно красивой принцессой...
— Не забудь добавить — необычайно скромной.
Что это ее прорвало? Мне хотелось поскорее всунуть в уши наушники и слушать любую дрянь, только бы прекратить этот словесный поток.
— ...с невероятно красивой и умной принцессой. И тебе все равно скучно. Джек, тебе настолько скучно, что ты только и ждешь, как бы поскорее засунуть себе в уши эти штучки, поскольку тебе надоел разговор, а в путешествии для тебя нет ничего нового. Можно подумать, ты часто летал в обществе принцесс!
Я вертел в руках наушники, чувствуя себя виноватым. Ее высочество умела отчитывать не хуже моей мамочки. Наверное, у своей госпожи Брук научилась.
— Тогда позволь тебя спросить, Джек: какое занятие не вызывает у тебя скуку?
Талия замолчала и уставилась на меня. Я смотрел на нее. Самое смешное, что тот же вопрос мне часто задавали друзья и Амбер, пока мы не расстались. Я находил какой-нибудь глупый ответ вроде: «Поднять шум на весь город», и от меня отставали. С Талией такой номер не пройдет. Она спрашивала не просто так. Ей хотелось понять, отчего мне все наскучило.
И тогда я стал вспоминать, когда в последний раз занимался чем-то таким, что не вызывало скуку. Увы, моя жизнь была вереницей навязанных мне занятий. Учебы, каких-то дел, которыми я занимался не по своей воле, а по настоянию отца, поскольку они должны были «благоприятно повлиять на мою репутацию».
— Прошу прощения. У вас что, принято не отвечать на вопросы или обрывать разговор, не объяснив причин?
— Ты спросила. Я начал думать над ответом.
— Вижу, это занятие сопряжено у тебя с большими трудностями, — засмеялась она.
Трудности. У меня в мозгу что-то щелкнуло, и я вспомнил.
В младших классах я был завзятым бойскаутом. Мне это просто нравилось. Но как только отец начал говорить, что я должен стремиться к получению скаутских наград и вообще «показать себя», я ушел из скаутов. Зачем мне еще одна школа, где нужно добиваться похвальных листов, значков, медалей и всего такого?
Но пока отец не вмешивался в мою скаутскую жизнь, мне нравилось, что мы занимаемся разными полезными делами. Особенно интересным было превращение пустыря в парк.
— Вспомнил! Мне нравилось возиться с растениями.
— С растениями? То есть ты хотел быть крестьянином?
— Скорее садовником.
Как умел, я объяснил Талии, кто такие бойскауты, затем продолжил:
— У нас в одном месте был пустырь, заросший травой и сорняками. Иногда там собирались... не самые хорошие люди. И тогда наш отряд вырвал все сорняки. Мы убрали мусор, вскопали землю, посадили деревья и цветы. Многие мальчишки в отряде больше валяли дурака, чем работали, а мне это... понравилось. Мне нравилось преобразовывать пространство. Нравилось копаться в земле. Я не боялся испачкать руки.
— Мне не разрешали дотрагиваться даже до комнатных цветов, — вздохнула Талия. — Я не представляю, какая земля на ощупь.
— Чистая. Конечно, не такая, как белье, которое тебе принесла королевская прачка. Но ощущения очень приятные. И когда вместо пустыря появился парк, я был... не знаю, как это выразить... В общем, я гордился тем, что мы сделали.
Я не врал. Даже потом, получив водительские права, я ездил туда. Помнится, даже выпалывал сорняки.
— Знаешь, я бы не отказался стать садовником или ландшафтником.
Раньше такая мысль мне не приходила в голову. Я как-то вообще не задумывался, кем стану. Отец видел меня в деловом костюме, сидящим целыми днями за письменным столом. Мне от такой перспективы хотелось выть.
— Я теперь понимаю, как здорово каждый день работать на воздухе и делать мир красивее.
— Раз у тебя есть любимое дело, нужно им и заниматься, — рассудила Талия.
— Попробуй сказать это моему отцу!
— А чем плохо ремесло садовника?
— Отец считает, что этим занимаются неудачники. Те, кто больше ничего в жизни не достиг. Он и лужайку перед домом сам не косит. Всегда кого-то нанимает.
Как-то, уже после ухода из бойскаутов, я решил летом поработать садовником в «Диснейуорлде». Там замечательные сады с фигурно подстриженными деревьями. Отец был категорически против. Он заявил мне, что такой работой занимаются лишь нелегальные иммигранты.
— И все равно ты должен сказать отцу, каким делом хочешь заниматься.
— Да? Твои родители позволили бы тебе стать садовницей?
Талия вздохнула.
— Но мы уже не малые дети, чтобы они следили за каждым нашим шагом.
Она вдруг зевнула.
— Что-то я подустала.
Она надела «сонную повязку» и почти сразу же отключилась, опустив голову мне на плечо. Я подумал, не вздремнуть ли и мне, но потом достал блокнот и стал набрасывать план сада. За весь этот занудный тур нам не показали ни одного сада! Только здания и картины. Я рисовал большой сад, где должны быть кусты с розами и плющ. Такой сад можно было устроить за королевским замком в Эфразии. А вместо рва (кому он теперь нужен?) — система прудов.
Самолет выруливал на взлетную полосу. Талия мгновенно проснулась.
— Джек! Джек! Мы что, поднимаемся в воздух? Мы по-настоящему взлетаем?
— Ну да. А что тут особенного. Самолеты всегда сначала разбегаются, потом взлетают.
— Я помню, ты говорил. А теперь скажи: где Эфразия?
День был солнечный, и видно было далеко. Но я не знал, в каком направлении искать Эфразию. Я лишь помнил, что их государство с трех сторон окружено морем.
— Возможно, мы не увидим Эфразию.
— Как же так? — огорчилась Талия.
Но я все-таки увидел ее королевство — крошечный участок дикой природы. За деревьями мелькнул шпиль замка.
— Вон она, твоя Эфразия.
— Такая маленькая? — удивилась Талия.
— А с высоты все выглядит маленьким. Людей ты вообще не увидишь.
— Но Эфразия не может быть такой маленькой. Для меня это был целый мир.
Больше принцесса не сказала ни слова. Она прилипла к окну и смотрела на свой крошечный мир, пока самолет не набрал высоту, войдя в полосу облаков.

ГЛАВА 8
ТАЛИЯ

— Подлетаем, — сказал Джек, растолкав меня.
— К Америке? К твоей стране?
— К Майами.
Я не знала, что сказать. Неужели наше путешествие уже завершилось? Мне казалось, мы провели в пути не больше времени, чем когда добирались до эфразийской границы. Если все теперь совершается так быстро, означает ли это, что люди живут дольше?
— Сколько я спала? Три месяца? Шесть?
Джек засмеялся.
— Перелет считается долгим, но это всего несколько часов.
Он подал мне мешочек из странного материала, называемого полиэтиленом.
— Держи. Это тебе.
Я взяла синий мешочек с надписью: АМЕРИКАНСКИЕ АВИАЛИНИИ.
— Это подарок? Как любезно с твоей стороны.
— Это съедобный подарок, — усмехнулся Джек. — Ты же, наверное, проголодалась.
Джек показал, как раскрываются подобные мешочки. Внутри лежали крендельки. Я надкусила один. Он оказался хрустящим и соленым. Неужели вся американская еда такая? Если да, она для меня несколько суховата. Чтобы не обижать Джека, я съела кренделек.
— Замечательно.
— Ты посмотри в окно.
Мы пролетали над странными деревьями. У них совершенно не было листьев. Точнее, листья были только наверху. И везде вода, много воды. Джек сказал, что наш полет длился десять часов. Казалось бы, должна наступить ночь. Но здесь день и вовсю светит солнце. И я могу пойти куда захочу.
И вдруг кренделек приобрел вкус... свободы.
— Мне нужно причесаться, — сказала я Джеку.
— Это еще зачем? — спросил он и полез в свой дорожный мешок.
— А как же иначе? Ведь нас будет встречать вся твоя семья.
Когда отец возвращался из странствий, мы с мамой и все придворные приходили в гавань с цветами и встречали корабль. Если в стране Джека схожие обычаи, мне обязательно нужно причесаться. Принцесса должна выглядеть подобающим образом.
Я вытащила самый простой гребень, какой у меня есть: серебряный, без драгоценных камней. Джек сказал, что у них такие штучки теперь делают из пластика. Я уже успела познакомиться с пластиком, и он не вызывал у меня никакого восторга. Пластиковые туфли, которые Джек купил мне вместе с одеждой, я выбросила. В них я едва могла ходить. Теперь у меня матерчатые, завязывающиеся спереди. Но я тосковала по своим прежним, сделанным из тончайшей лайки, по мерке моих ног.
Я тосковала по своей горничной, которая терпеливо расчесывала мне волосы утром и вечером, проводя по ним гребнем не менее сотни раз. Я тосковала по своему титулу принцессы. Но стоило мне вспомнить про отцовский гнев, как вся тоска пропадала.
— А слуги твоей семьи тоже будут? — спросила я.
Джек засмеялся.
— Слуг у нас никогда не было. Да и встречать нас никто не будет.
— Это как?
— У отца свои дела, у матери свои. Сестра предпочтет торчать у телевизора. Ты встретишься с ними попозже.
— Но ведь кто-то из них...
— Говорю тебе, никто. Мы возьмем такси.
Я уже знала, что такое такси. Во Франции мы ехали на нем в аэропорт. Конечно, оно удобнее автобуса. Я покачала головой, но решила не высказывать своих суждений. Как странно: молодой человек так давно не был дома. Он пересек океан, и никто из родных не является его встречать.
Я посмотрела на Джека. Он сжал губы и наморщил лоб. Наверное, ему не хотелось признаваться, но и его огорчало, что нас никто не будет встречать. Сколько я ни пыталась, так и не смогла понять, в чем же состоит несвобода Джека. Если мои родители мне шагу не давали ступить, его родителям, похоже, вообще нет дела до сына.
И вдруг чудовищный толчок заставил меня подпрыгнуть. Извне раздался звук, похожий на раскат грома.
— Что случилось? — закричала я.
— Успокойся, дурашка. Мы всего-навсего приземлились.
Джек достал телефон и включил его.
— Уже приземлились?
Я выглянула в окно и поняла, что это так. Самолет катился по серой земле. Деревья и океан исчезли, сменившись унылым серым цветом. Еще совсем недавно я была в облаках! Я, Талия. После трехсот шестнадцати лет затворничества в замке, не видя никого, кроме родителей и слуг, я всего три дня назад познакомилась с этим парнем, убежала с ним и пересекла океан на волшебной летающей машине. Кто бы мог поверить? Уж точно не мой отец!

ГЛАВА 9
ДЖЕК

Наконец мы выбрались из самолета. Если кому интересно, сообщаю: ручная кладь Талии весила не меньше пятидесяти фунтов.
Аэровокзал Майами не спутаешь с другими. Стоит туда войти, как тебя обдает жарким воздухом, прорывающимся сквозь двери. Он напоминает тебе: ты дома.
Мне было интересно, как-то Талия воспримет нашу жару.
— Ой, как жарко! — воскликнула она.
По правде говоря, я не знал, будут нас встречать или нет. А Талии я соврал намеренно, иначе она бы целый час проторчала в женской комнате аэровокзала, расчесывая волосы своим тяжеленным гребнем. Оказывается, чтобы щеки были румяными, триста лет назад их просто... щипали. Думаю, Талия захотела бы предстать перед моей родней не иначе как с румяными щечками. Впрочем, вероятность того, что нас встретят, была почти нулевой.
Я проверил мобильник. Все нормально, он включен. Никаких сообщений не поступало. Я еще с борта, как только мы приземлились, послал родителям эсэмэски. Никакого ответа.
Мы спустились в зал получения багажа. Талия держала меня за руку. Наверное, у нее закружилась голова.
— Слушай, тебя не мутит после самолета?
— Я рада, что здесь не одна. Какое множество людей. Я за всю жизнь не видела их столько, сколько за этот день.
— Привыкнешь.
Странно, но мне приятно, что она держится за мою руку. И ее зависимость от меня тоже не раздражает.
— Смотри! Карусель! — воскликнула Талия, показав на багажный круг.
— Да. Только не вздумай на ней покататься. Нужно ждать, пока появится мой чемодан.
Моих родителей среди встречающих не было. Звонков или сообщений от них — тоже. Тогда я позвонил домой. Трубку взяла сестра.
— Привет, Мерилл. А где наша мамочка?
— Утешается как может, раз ее угораздило произвести на свет такого непутевого сына.
— И чем утешается?
— Наверное, играет в теннис.
Я отвернулся, чтобы Талия не слышала наш разговор.
— Слушай, мы прилетели. Сейчас ждем багаж. Так что, никто из предков не приедет?
— Скорее всего, нет, — ответила сестра. — Правда, за мной в лагерь мама приезжала. Забрала меня на прошлой неделе. Но я — ребенок послушный. Из лагеря не сбегала.
— Можешь съесть конфетку, — сказал я и набрал служебный номер отца.
Мне ответила Мэрилин — его секретарша, тощая старая дева. Я познакомился с ней, когда целую неделю разгребал какие-то бумаги в отцовском офисе. Отец считал, что я должен частично отработать путешествие в Европу.
— Как, ты уже прилетел? — удивилась Мэрилин. — Твой отец уехал в Хьюстон. Может, вызвать для тебя такси?
— Нет, спасибо. Я сам.
Это очень похоже на моих родителей. Сначала «вылетай немедленно», а потом забывают приехать в аэропорт за собственным сыном. Пусть теперь раскошеливаются и оплачивают такси.
Я подхватил с круга свой чемодан и только тогда обнаружил, что Талия исчезла. Куда она могла деться? Только что стояла рядом, держалась за руку. Неужели ее угораздило прокатиться на «карусели» и теперь она объясняется с кем-то из администрации аэровокзала? Или хуже того: ей захотелось похвастаться своими драгоценностями перед каким-нибудь смазливым охранником. Или какой-нибудь старик пообещал угостить ее пирожным, если она поможет отыскать сбежавшего щенка.
В моей голове крутились самые неожиданные и дурацкие варианты. Пока было ясно одно: Талия потерялась в толпе, и мне лучше всего оставаться здесь, иначе мы не найдем друг друга.
И все-таки, куда она могла подеваться?
— Джек, — услышал я знакомый шепот.
Я оглянулся.
— Джек!
Вот она где! У стены. Я сразу заметил ее зеленый балахон с капюшоном, скрывающий волосы и половину тела. Купил ей в Париже, чтобы не продуло в самолете.
— Иди сюда. Я уже думал, ты потерялась.
Талия подошла, не переставая озираться по сторонам. Вид у принцессы был испуганный.
— Она еще здесь?
— Кто она?
— Тсс! Я видела старуху в черном платье. Это была Мальволия.
Какая еще Мальволия? Я стал вспоминать. Ах да, злая ведьма, наложившая заклятие на Талию и заставившая ее проспать триста лет.
— Откуда ей здесь взяться? Она жила сотни лет назад, в далекой Эфразии.
Но принцессе было не до смеха.
— Я тоже жила сотни лет назад, в далекой Эфразии. Однако сейчас я здесь.
Здравый аргумент. Я стал вглядываться и действительно заметил среди толпы фигуру в черном монашеском одеянии.
— Успокойся, — сказал я Талии. — Никакая это не Мальволия. Просто монахиня.
— Это не она. Она... — Талия поплотнее натянула капюшон, пряча лицо. — Она исчезла.
— Ну и прекрасно. Тогда пойдем и возьмем такси.
Талия снова взяла меня за руку. Мы направились к выходу. Она продолжала озираться и поглядывала наверх, словно кто-то мог наброситься на нее с потолка.
— Да успокойся ты, принцесса. Если эта Мальволия и жива еще, она давным-давно забыла о твоем существовании. Ну сколько можно злиться за то, что ее не пригласили на какое-то торжество?
— Хорошо бы. Но ведьма — женщина, а женщины такого не забывают.
— Ну и пусть себе помнит. Тебе-то что? Здесь не Эфразия.
— Я уже однажды дорого заплатила за свою невнимательность к предостережениям. Больше не хочу.

ГЛАВА 10
ТАЛИЯ

В такси было жарко. Мы ехали не быстрее, чем на лошади. Джек сказал, что это из-за «транспортных пробок». А у меня перед глазами по-прежнему стояло лицо Мальволии.
Я не решилась рассказать Джеку все, боясь, как бы он не счел меня сумасшедшей. Но ведь я видела ее. Там, в этом большом здании, которое называется аэровокзалом.
— А-а, принцесса, — зловеще произнесла она, и ее черные глаза вспыхнули. — Ты оказалась весьма дерзкой и своевольной девчонкой.
Мальволия была совсем не похожа на ту добродушную старуху, какой предстала предо мной в башне. Она помолодела, стала выше ростом и не так горбилась. Но глаза остались прежними, как и голос.
— Твое пробуждение было ложно обставленным, — заявила Мальволия.
— Ложно обставленным?
— Да. — Ведьма отошла, пропуская мужчину с тяжелым чемоданом. — Этот парень — не твоя настоящая любовь. Ты не должна была просыпаться. Но я это исправлю. Я всегда исправляю оплошности. И те, кто мне перечит, всегда пожинают страдания.
Она потянулась ко мне. Ее костлявые пальцы схватили меня за рукав. Я вырвалась и бросилась бежать, стараясь затеряться в толпе Мне это удалось. Я сделала круг и вернулась туда, где крутилась карусель с поклажей.
Наверное, он прав и у меня помрачился рассудок. Мне кажется, что выбор платьев, комната в башне, веретено — все это было не несколько сотен лет назад, а несколько дней назад. Могла ли Мальволия столько прожить? Даже если и могла, неужели она еще помнила, как давным-давно ее не позвали на торжество?
Конечно, все это — плод моего воображения. Долгий полет, жара, многолюдный зал. Воображение сыграло со мной дурную шутку. А слова «пожинают страдания» тоже мне почудились? Наверное, Джек прав: я увидела монахиню в черной одежде, и мое пылкое воображение дополнило все остальное. Нет никакой Мальволии.
Джек спал на сиденье такси. Я вздохнула. Вот он, мой будущий муж, который об этом не ведает. Смогу ли я его полюбить? Ему недостает зрелости, он думает только о себе. И все же он взял меня с собой, хотя легко мог оставить в Европе. Почему он это сделал? Из любви или из жалости? Способна ли жалость перерасти в любовь? Этого я не знала. Я даже не знала, сможет ли моя благодарность к этому парню, взявшему меня на другой край света, превратиться в любовь. А вдруг я вообще не способна любить? Ни этого парня, ни настоящего принца.
Нет, сейчас мне были важны не мои чувства к Джеку, а его чувства ко мне. Я должна заставить Джека меня полюбить, попытаться превратить ложь в правду. Если он — моя настоящая любовь, то даже Мальволия не сможет ничего возразить. Не менее важно, чтобы меня полюбили и его родители, поскольку без их согласия наш брак невозможен.
Когда мне надо, я умею быть очень любезной, а красота в сочетании с любезностью производит неотразимое действие.
Надо причесаться. Я достала серебряный гребень. От жары он нагрелся. Мое лицо было готово расплавиться, но я должна красиво причесать волосы.

Дом Джека своими размерами не шел ни в какое сравнение с замком, но был куда больше крестьянских жилищ в Эфразии. Для людей, живущих в таком доме, женитьба их сына на принцессе, несомненно, будет большой честью.
Джек несколько раз постучал в дверь.
— Похоже, никого, — сказал он.
Я немного успокоилась.
Когда мы вошли, нас приветствовала струя холодного воздуха и угрюмого вида юная девица лет четырнадцати. Стало быть, это Мерилл, сестра Джека. Ее рост совпадал с моим, но щеки уродовали веснушки. К счастью, я никогда не страдала такими изъянами, но у одной из моих горничных было веснушчатое лицо, и она очень переживала. Зубы Мерилл сковывали тонкие железные обручи. В одной руке она держала что-то вроде книжки.
— Ты уже здесь, — сказала она Джеку, даже не поклонившись старшему брату.
— А почему ты не открыла нам? — спросил он.
— Не слышала, — ответила Мерилл, передернув плечами.
Должно быть, это их семейная привычка.
Джек совсем не обиделся на такой холодный прием. Наоборот, он засмеялся.
— Ты что, совсем не рада видеть старшего братика?
— Это зависит от привезенных подарков. Ты мне что-нибудь привез?
— Себя, — ответил Джек. — И Талию. Познакомься.
— Очень рада знакомству с тобой, — сказала я, протягивая ей руку.
Мерилл показала Джеку язык и даже не сочла нужным ответить на мое рукопожатие. Вероятно, такой знак почтения, как реверанс, в их время вообще исчез.
— Ты что, серьезно? — спросила Мерилл. — Ты притащил из Европы эту девчонку? Ой, чего тебе буууудет, — ухмыльнулась эта дурно воспитанная девочка, словно предвкушала развлечение.
— Джек, как же ты забыл? Мы привезли твоей сестре подарок, — сказала я.
Эта замкнутая девочка — моя будущая золовка, и мне нужно с первых минут расположить ее к себе. Я открыла шкатулку и достала ожерелье с камеей. Оно было «самой маленькой штучкой», но я не захотела продавать ее лавочнику. Ожерелье это очень дорого мне; на камее вырезан портрет мой прапрабабушки Авроры. Ее изобразили слегка в профиль, с волосами, ниспадающими па плечи. Я на нее очень похожа.
— Это тебе, Мерилл. Подарок из моей страны.
Мерилл посмотрела на ожерелье, потом на Джека.
— Ух ты! Я могу надевать эту штучку в школу. Ее глаза заблестели. Честно говоря, я ожидала совсем не этого.
— Вообще-то, надо бы сказать спасибо, — напомнил сестре Джек.
— Надо бы, — согласилась она, но и не подумала меня поблагодарить.
— Мерилл, прости мое любопытство, но что за обручи у тебя на зубах? — спросила я, чтобы хоть как-то начать беседу.
— Чего? — нахмурилась Мерилл.
— Я говорю про железные обручи у тебя во рту. Это предмет украшения?
Мерилл выпучила глаза, затем, не удостоив меня ответом, побрела по лестнице наверх. Джек (в который уже раз) пожал плечами:
— Моя сестра... она... человек замкнутый.
Он взял меня под локоть:
— Идем. Есть хочу, просто умираю.
Мы пришли в комнату. Должно быть, здесь у них находилась кухня. Мне сравнивать не с чем. В замке у нас тоже есть кухня, но там хозяйничала главная королевская повариха со странным именем Пиртл и ее помощницы, и посторонних туда не пускали. Даже принцессу.
Кухня в доме Джека мне понравилась. По стенам стояли столы и шкафы из светлого дерева. Между шкафами находился большой и высокий железный ящик с дверцей. Джек подошел к нему и открыл дверцу. Внутри ящика загорелась электрическая лампочка.
— Так. Мамочка не больно-то утруждала себя пополнением припасов, — сказал он. — Чуть-чуть китайской еды, чуть-чуть мексиканской и нечто куриное.
Он повернулся ко мне:
— Что желаешь?
— Прости, это и есть ваша пища?
Кроме упоминания о курятине, я ничего не поняла.
— В общем-то, да.
Джек закрыл дверцу, подошел к лестнице и крикнул:
— Эй, Мерилл, какого срока китайская еда?
Ответа он не дождался. Тогда он снова открыл дверцу ящика, вытащил коробку с красной картинкой, раскрыл и принюхался.
— Вроде съедобная. И волос внутри нет.
В это время где-то прозвенел мелодичный колокольчик. Джек не обратил на него внимания. Он достал из шкафа две тарелки и полез за вилками. В кухню вошли еще две девочки примерно того же возраста, что и Мерилл. Сестры? Вряд ли. Джек говорил, что у него только одна сестра. Скорее, подруги Мерилл. Обе девочки были не столь неуклюжими, как она, и более привлекательными. Однако кое-что в них мне не понравилось. На них были блузки с откровенным вырезом, наполовину открывавшим грудь, и вдобавок короткие, отчего у обеих животы оставались обнаженными. И почему молодые женщины в двадцать первом веке носят столь постыдную одежду?
— Привет, Джек, — сказала одна из девочек, миниатюрная блондинка.
Меня она подчеркнуто не замечала.
— Привет, — бросил ей Джек, продолжая заниматься едой.
Он накладывал в тарелки что-то из коробки с изображением пагоды. Меня обучали истории Востока, и я знала о пагодах. Мне всегда хотелось увидеть их своими глазами.
— Вы к Мерилл? — спросил девочек Джек.
Вторая, брюнетка, поморщила нос.
— Вообще-то мы к тебе. Слышали, ты ездил в Европу.
— Ну, ездил.
Джек разложил по тарелкам странного вида еду и жестом пригласил меня садиться за стол.
Едва мы сели, в кухне появилась Мерилл. Она обвела взглядом девочек, мысленно сравнила с собой и, наверное, не в первый раз убедилась, что сравнение не в ее пользу.
— Чем собираетесь заняться? — спросила она пришедших.
Блондинка даже не взглянула на нее, повернувшись к Джеку:
— Мы с Габи идем на пляж. Пойдешь с нами?
Джек не ответит, продолжая жевать «китайскую пищу». Я поддела на вилку немного этой странной пищи. Она была соленой, но достаточно вкусной. Я ощущала, что она состоит из овощей и чего-то еще, похожего на рыбу. У Джека зазвонил его телефон. Он нажал кнопку и начал говорить.
Брюнетка ходила вокруг него, совсем как мамина персидская кошка. И речь ее была такой же мурлыкающей.
— Ну, Джек, ну пойдем с нами. Нам одним скучно.
— Джек, пожалуйста, — подхватила вторая. — Пойдем. Там будет здорово.
Джек продолжал говорить, не обращая внимания на их уговоры.
— Я потом поговорю с ним. Может, он и согласится, — предложила им Мерилл.
Блондинка произнесла какое-то слово. Скорее всего, нечто унизительное, поскольку сестра Джека совсем сникла.
— Джек, так ты пойдешь с нами? — не отставала блондинка, поедая его глазами.
Наконец Джек не выдержал.
— Подожди немного, — сказал он в телефон, затем махнул рукой обеим девочкам:
— Не видите, что я говорю по телефону? Никуда я с вами не пойду.
Незваные гостьи всем своим видом подчеркнули, что обиделись. Но просто так из кухни они не ушли. Они двигались медленно, поводя бедрами. Брюнетка намеренно встала перед Джеком и выразительно покачала своей довольно полной грудью. Неужели их матери ничего не знают о возмутительной манере поведения своих дочерей? Наконец обе покинули кухню. Мерилл ушла вслед за ними. Дверь осталась полуоткрытой, и потому я видела их всех.
— Дженнифер, мой брат только что прилетел из Европы. Ему надо отдохнуть. Может, завтра я уговорю его свозить нас на пляж. А сегодня можно прокатиться на велосипедах до аллеи.
Я поняла, о чем речь, поскольку уже видела велосипеды в Бельгии. Меня очень удивило, как это люди ездят на двух тонких колесах и не падают.
Услышав предложение Мерилл, блондинка засмеялась. Потом засмеялась и брюнетка. Было видно, как трясутся их выставленные напоказ животы.
— С какой стати нам туда ехать? — спросила блондинка.
— И в самом деле, — подхватила брюнетка. — Ты нам всех крутых парней распугаешь.
— Но у меня... — запинаясь, начала Мерилл. — У меня есть деньги. Можно сходить в «Рощу» или куда-нибудь еще.
— А что это у тебя? — спросила блондинка и протянула руку к предмету, который держала Мерилл. — Никак дневник?
— Ничего, — угрюмо ответила Мерилл, прижимая предмет к себе.
Брюнетке понравилось дразнить сестру Джека.
— А мы сейчас посмотрим.
Теперь я поняла: это была не книга, а небольшой альбом для рисования.
— Гляди-ка, Дженнифер. Мерилл у нас художница!
Дженнифер схватила альбом и раскрыла на странице, где была нарисована русалка, сидящая на камне.
— Упс! Это ты свою подружку нарисовала?
— Отдай! — крикнула ей Мерилл, готовая заплакать.
— Подожди, дай насладиться прекрасным искусством, — с явным сарказмом произнесла Дженнифер.
— Дженнифер, отдай! — повторила Мерилл.
— А почему? — захихикала та.
— Потому что я велю тебе это, — вмешалась я.
Я даже не заметила, как встала и вышла из кухни. Но теперь я стояла перед этой дерзкой девчонкой, протянув руку.
— Пожалуйста, верни альбом.
Я смотрела на нее строго и властно, как умеют смотреть принцессы. И хотя я находилась не в Эфразии, я не перестала быть принцессой. А эти невоспитанные особы, несомненно, были простолюдинками. Я заставлю их подчиниться.
— А ты-то здесь кто? — огрызнулась Дженнифер, но альбом мне отдала. — Я всего лишь посмотрела.
— В следующий раз, пожалуйста, не забудь спросить разрешения.
Я вернула альбом Мерилл и пошла в кухню.
— А это еще кто такая, с шилом в заду? — спросила Дженнифер. — Позвони мне, когда у твоего брата будет свободное время.
Мерилл что-то промямлила в ответ. Прежде чем за дерзкими девицами закрылась дверь, одна сказала другой:
— Кто бы мог поверить, что у этой замухрышки такой крутой брат?
Какой ужас! Мерилл, конечно же, это слышала. Ее губы скривились. Она опустила голову. Я не знала, что ей сказать. Я немало месяцев изучала дипломатию, но мы никогда не обсуждали, как нужно поступать, если в твоем присутствии один человек грубо и даже жестоко обходится с другим.
Джек по-прежнему был поглощен разговором. Странно, почему он не пришел сестре на выручку и не выгнал этих дерзких девиц?
Мерилл стояла на пороге кухни. Ей было очень неловко, что я стала невольной свидетельницей ее неприятного разговора, да еще и вмешалась. Я не заметила, как затолкала в рот слишком большой кусок китайской пищи. Я поперхнулась острым соусом, закашлялась и выплюнула непережеванный кусок на пол.
— Боже мой! — воскликнула я и снова закашлялась.
Мерилл заулыбалась, а потом и засмеялась.
— Что, переела? — спросила она.
Я взяла бумажную салфетку и стала убирать следы своей оплошности.
— Просто я еще никогда не ела это блюдо, — объяснила я Мерилл.
— Оно и видно.
Хотя я помогла этой девочке, дружелюбнее она не стала. Но мне все равно необходимо с ней подружиться.
— Давай я с тобой поделюсь, — предложила я Мерилл. — Мне много.
Она хотела было возразить, но потом согласилась. Достала тарелку, вилку и переложила к себе часть кушанья. Выдвинула стул и тоже села. Мы ели в тишине, под увлеченный разговор Джека. Может, это и не слишком учтиво, но я спросила у нее:
— Эти девочки — твои подруги?
Она сразу сникла.
— Были... пока не превратились в совершенных...
Она произнесла непонятное мне слово.
— Прошу прощения, но я не поняла смысл последнего слова.
— Ах, да. Я забыла, что ты из Голландии.
— Из Бельгии.
— Без разницы, — вздохнула она. — Они же...
Тут она употребила другое незнакомое слово, но теперь до меня дошел смысл обоих слов. Судя по тому, как одевались эти юные особы... не говоря уже о том, как вызывающе они вели себя с Джеком...
Я кивнула.
— Дженнифер — которая блондинка — она живет рядом. Она давно положила глаз на Джека. Клеится к нему всеми силами.
— Понимаю, — сказала я, хотя улавливала лишь общий смысл сказанного.
К этому времени китайская пища начала мне нравиться.
Мерилл лениво ковыряла вилкой. Я выглянула в окно. Бесцеремонные особы стояли вблизи окна и смотрели внутрь. Вероятно, на Джека. Брюнетка заметила мой взгляд. Она толкнула локтем блондинку, и та скорчила мне гримасу. Нет, мне решительно не понравились эти простолюдинки. Помню, когда мне было лет семь или восемь, дочка одной из маминых фрейлин, зная, что меня не выпускают из замка, принялась издеваться надо мной. Она грозилась раздобыть веретено и уколоть меня. Я не делала ей ничего дурного. Не знаю, сколько бы продолжались мои мучения, если бы мама однажды не услышала ее угроз.
— Если они больше тебе не подруги и вдобавок грубо обращаются с тобой, почему ты позволяешь им приходить в ваш дом? — спросила я Мерилл.
Похоже, этот простой вопрос застал ее врасплох. Она дожевала кусок, потом сказала:
— Не знаю. Может, по привычке. Я их знаю чуть ли не с рождения. Раньше они такими не были.
— А почему вдруг изменились?
Мерилл закатила глаза, будто говорила с полнейшей дурой. Она поддела новую порцию китайской еды и стала жевать. На мой вопрос она не отвечала. Джек, казалось, вообще забыл о нашем существовании. Я вдруг поняла, до чего же изменились отношения между людьми.
Мерилл все-таки удостоила меня ответом:
— Знаешь, Барби, я не хочу об этом говорить.
— Меня зовут Талия.
— Без разницы. Ты все равно не поймешь. У тебя, наверное, куча друзей. С такой-то внешностью.
— Внешность — еще не все, — вздохнула я. — Мне бывало очень одиноко, причем весьма часто.
Не знаю, как бы дальше развивался наш разговор с Мерилл, но тут Джек наконец-то закрыл свой телефон.
— Хорошая новость. Нас пригласили на вечеринку к Стью Стюарту, — объявил он.
— Что такое «вечеринка»? — не поняла я.
— Что-то вроде бала, — ответил он.
— Бала? — воскликнула я и принялась оглядывать свое нынешнее одеяние.
Конечно, никакая уважающая себя принцесса не пойдет на бал в голубых штанах и этой странной кофте, которая в стране Джека называлась «майкой». Мне же она напоминала укороченную ночную сорочку.
— Как ты считаешь, мне надеть свое голубое платье? Или красное? — спросила я Джека.
Я чуть ли не прыгала от радости, потому что очень люблю балы. Я надеялась, что этот бал частично заменит несостоявшееся празднование моего дня рождения. Я представила: когда Джек увидит меня в бальном платье, на паркете, он непременно...
— Не надо ни голубого, ни красного, — усмехнулся он. — Это немножко другой бал.
Я посмотрела на Мерилл. Та откровенно смеялась надо мной.
— А какой это бал?
— Что-то вроде карнавала. Дождись, пока сама увидишь. У вас такого не было.
Я не могла себе представить бала без бальных платьев. При обилии разных диковинных вещей столетие Джека удручало меня пренебрежительным отношением к светским манерам.

Через несколько минут Джек, вопреки протестам Мерилл, отправился к ней в комнату и принес мне рубашку, на которой спереди были вышиты имена совершенно незнакомых мне людей. Я хотела ему сказать, что не надела бы ее, даже если бы на ней было вышито: «Принцесса Талия Эфразийская». Потом решила не говорить. Он же делал это от чистого сердца, сообразно представлениям своего времени.
Но когда он показал мне буквально клочок желтой материи и сказал, что это — «купальный костюм», я не выдержала.
— Этого я не надену. Это нескромно. Даже неприлично.
Мне вдруг показалось, что Джек меня обманывает. «Купальный костюм» — просто нижнее белье, которое он уговаривал меня надеть, желая взглянуть на мое обнаженное тело. Конечно, после свадьбы он вправе этого требовать, но никак не раньше.
— Ну что ты упираешься? — удивился Джек. — Это же сплошной купальник.
— Это сплошное неприличие. Я такое не надену.
— И я не хочу, чтобы она надевала мои вещи, — заявила Мерилл. — Скажи ему, что не наденешь.
— С каких пор, Мерилл, ты стала такой жадной? — спросил Джек. Мне он объяснил: — Понимаешь, в наше время это обычная женская одежда для плавания.
— Тогда мне она действительно не нужна, — облегченно улыбнувшись, сказала я. — Я не умею плавать.
Джек сердито вздохнул. Я понимала, что разочаровала его. Но почему я должна считаться с его представлениями, а он не хочет считаться с моими?
«Потому что это ты хочешь выйти за него замуж, — ответил мне внутренний голос. — А ему совершенно не хочется на тебе жениться».
— Послушайте, может, вы оба все-таки уберетесь из моей комнаты? — спросила Мерилл.
Она снова держала в руках альбом для рисования.
— Людям работать надо, — сердито добавила она.
— Ты меня прости, — сказала я Джеку. — Может, молодые американские дамы плавают в таких костюмах и бесстыдным образом навязывают себя молодым людям. Но я — не американская молодая дама. Есть принципы, которые я не переступлю. Спасибо тебе за доброту и заботу, но это правда.
Если Джек — действительно моя судьба, он поймет и полюбит меня такой, какая я есть.
Естественно, я чувствовала, что в этот момент Джек меня ни капельки не любил.

ГЛАВА 11
ДЖЕК

Мы с Талией сидели на диване, методично поглощали «Доритос» и смотрели «Судью Джуди». Мерилл заперлась у себя и дулась на весь мир.
— Восхитительно, — то и дело повторяла Талия, слизывая сырные крошки с пальцев.
— Что восхитительно? — не выдержал я. — Это ты обо мне?
— Нет, — засмеялась она. — О тебе тоже. Но я имела в виду вашу американскую систему правосудия.
Мы смотрели дело о конфликте двух соседок. Питбуль одной из них взобрался на крышу машины другой, чтобы погреться на солнышке. Хозяйка машины заявляла, что своими когтями собака поцарапала ей крышу. Хозяйка питбуля, естественно, возражала. На ней был облегающий топик. Владелица машины нарядилась в дурацкое платье с блестками.
— Так все-таки, что тебя восхищает? — спросил я.
— Эта женщина, судья Джуди. Она такая мудрая.
— Наверное, — пожал плечами я.
— И ей позволено выносить решение, с которым обе женщины должны согласиться?
— На то она и судья.
— Да! Но она — женщина, и тем не менее ей доверено решать. Останься я в Эфразии, я когда-нибудь стала бы королевой. Мне пришлось бы назначать всех мировых судей в королевстве. Но женщины не могут быть судьями, поскольку их суждения пристрастны. И они так непостоянны.
Я тут же вспомнил, как вела себя Амбер. То клялась в неземной любви, а назавтра встречала так, будто я недостоин выносить за ней мусорное ведро. Разумеется, Талии я об этом не стану рассказывать.
— А разве королева не может назначать судьями тех, кого захочет? Мужчина или женщина — какая разница? Это же воля королевы.
— Не знаю, — призналась Талия.
Судья Джуди постановила, что владелица питбуля должна заплатить за поврежденную крышу машины. Талия захлопала в ладоши.
— Я бы приняла такое же решение.
Вид у нее был такой соблазнительный, что мне захотелось ее поцеловать.
Но именно в этот момент появилась моя мамочка.

Мама спровадила сына в путешествие по Европе, а дочку — в летний лагерь, чтобы заняться домашними делами и отдохнуть от детей. Во всяком случае, выглядела она «отдохнувшей». Если вы не знаете, что это такое, объясняю: на ее лице застыла жесткая улыбка.
— Джек, дорогой! — произнесла она, почти не раздвигая губ. — Ты дома!
Мамочка послала мне скромный воздушный поцелуй.
Мерилл, спустившаяся поглазеть на домашнее шоу, передразнивала ее.
— Наконец-то ты вернулся домой, мой дорогой мальчик!
Сестрица надела футболку с надписью: «Я — разносторонне одаренная личность. Могу одновременно говорить и злить». Впрочем, это преувеличение. Мерилл не очень-то разговорчивая. Она либо сидит у себя и дуется, либо испытывает наше терпение, чтобы найти новую причину сидеть и дуться. С некоторых пор ее обуяла страсть к рисованию. Она не расставалась с альбомом, но никому не показывала своих рисунков. Подозреваю, что на страницах были изображены наши обезображенные трупы.
Я сердито посмотрел на сестру. Она показала мне язык и голосом невинной овечки спросила:
— Джек, а разве ты не хочешь познакомить маму со своей подругой?
— А ты не хочешь хотя бы по случаю моего приезда причесаться?
— Я причесываюсь только для тех, кто этого заслуживает.
Пора броситься к мамочке и крепко ее обнять.
— Мам, как ты потрясающе выглядишь! Старшая сестра, да и только. Познакомься: это Талия — девушка, которую я встретил в Бельгии.
Моя мать обладает одним удивительным качеством — она всегда спокойна. Спокойствие не изменило ей даже в прошлом году, когда нас с Трэвисом сцапали на Восемьдесят второй, где мы бросались яйцами в проходящие машины. Мать вела себя настолько спокойно, что я подумал тогда: может, ей все равно?
Надо слишком хорошо знать мою мамочку — только тогда можно уловить ее испуг. Я ее достаточно изучил. Когда она чего-то боится, ее улыбка становится шире, а голос — выше.
Талию она одарила ослепительной улыбкой и протянула руку с длинными заостренными ногтями.
— Как я рада познакомиться с вами. Джек нам рассказывал... впрочем, он ничего нам не рассказывал про вас. Вы приехали навестить родственников?
Талия посмотрела на меня, потом сказала:
— Нет, мадам.
Мамочка продолжала улыбаться.
— Тогда, наверное, к друзьям?
— В какой-то степени, — ответила Талия, снова взглянув на меня.
Пора вмешиваться.
— Мама, я же тебе говорил. Талия остановится у нас.
Как любят писать в старых романах — «воцарилась пауза».
— Кажется, сейчас по телику будет «Наруто» , — спохватилась Мерилл.
Мерилл не вспоминала про «Наруто» года два. Но в ней сработал тот же инстинкт, что заставляет зверей и птиц заблаговременно прятаться и не становиться жертвами надвигающегося урагана.
Мама даже не заметила исчезновения дочери.
— Джек, я серьезно спрашиваю: где Талия будет жить?
— А я тебе серьезно отвечаю: она будет жить у нас, — сказал я, глядя мамочке прямо в глаза.
— Джек очень добр ко мне. Помог мне добраться до Америки, — добавила Талия своим самым учтивым и любезным тоном.
Возможно, чья-нибудь мать и растаяла бы под таким напором королевской вежливости, но только не моя.
— Талия, дорогая, посидите немного с Мерилл в гостиной. Нам с Джеком надо поговорить.
— Останься здесь, — сказал я Талии.
— Нет, Джек. Раз твоя мама просит меня уйти, было бы невежливо ей перечить.
Она сделала перед мамочкой реверанс и ушла.
Мамочка дождалась, пока закроется дверь, после чего на меня посыпались вопросы:
— Джек, как прикажешь все это понимать? Прежде всего, почему ты самовольно прервал свою поездку? Ты знаешь, сколько денег мы потратили на это путешествие?
— У вас с отцом все всегда упирается в деньги...
— Которые ты, кстати, еще не научился зарабатывать. Ты не просто сбежал. Ты еще имел смелость привезти домой какую-то европейскую девицу.
— Ты всегда говорила, что мне необходимо расширять кругозор.
— Кругозор расширяют в музеях, в экскурсиях по городам, а не в компании какой-то голландской аферистки.
Мама еще не успела повысить голос, но в нем ощущалось заметное напряжение.
— Во-первых, она из Бельгии, — возразил я, зная, где мы делали фальшивый паспорт. — А во-вторых, у нее прекрасные манеры. Я думал, тебе понравится.
— Между прочим, у этой публики всегда отменные манеры.
— О какой «публике» ты говоришь?
— О мошенниках и авантюристах. Они умеют обворожить тебя своими изысканными манерами, а потом тебя же и облапошат. Где гарантия, что эта особа нас не обворует? Она может даже убить нас, когда мы спим.
— Талия на такое не способна, — засмеялся я.
— Джек, не торопись становиться ее адвокатом. Откуда ты знаешь?
Не мог же я рассказать матери, что Талия — принцесса, наследница трона, проспавшая триста лет из-за проклятия злой ведьмы! Она не дослушает и бросится звонить в ФБР, чтобы там навели справки о подозрительной иностранке. Вдобавок и мне достанется за то, что я выгораживаю неизвестно кого.
— Мам, Талия — очень милая девушка, — это все, что я сказал.
— Милая девушка? Уверена, она вовсе не подросток. Женщина средних лет, промышляющая за счет зеленых юнцов.
Нет, мамочка, она гораздо старше. Ей триста шестнадцать лет.
— Посмотри, во что она одета!
— Это вещи Мерилл.
— Кто ей позволил надевать вещи Мерилл?
В Европе я представлял разговор с родителями несколько иным. Я думал, манеры Талии произведут на них впечатление. Самое паршивое, что мать была по-своему права, и я не мог найти никаких доводов, чтобы ее переубедить. В отчаянии я стал ходить взад-вперед.
— Мам, ну неужели она похожа на женщину средних лет?
— А я что, похожа на женщину средних лет? Это пустой разговор. Она все равно у нас не останется.
Ну зачем я согласился взять Талию в Америку? Понятное дело зачем. Иначе я бы сейчас гнил в королевской тюрьме. Но ведь я мог бросить ее на границе. Вполне мог. Тогда почему я этого не сделал?
Потому что я — «хороший парень», что переводится как «простофиля».
Так какое мне дело, если мать выпроводит Талию из дому?
Не знаю какое, но мне такой поворот событий очень не нравился. Если мать не позволит ей остаться у нас, Талия в буквальном смысле слова окажется «наедине с Америкой». Ни родных, ни друзей, ни умения пользоваться Интернетом и получать необходимую информацию. А она такая доверчивая. И такая красивая. Да без нашей помощи она погибнет через неделю!
— Ты не можешь просто взять и вышвырнуть ее на улицу, — сказал я матери. — Она совсем девчонка. Тебе понравилось бы, если бы меня в чужой стране выкинули из дома?
Мамочка задумалась.
— Она может позвонить родным.
— Слушай, сейчас в Эф... в Бельгии три часа ночи.
— Тогда пусть позвонит завтра. А сегодня переночует на надувном матрасе.
— Но она и завтра не сможет позвонить.
— Это почему?
Хороший вопрос! Телевизор в гостиной орал на пределе громкости (Мерилл в своем репертуаре). Я напрягал мозги, придумывая правдоподобное вранье. Не мог же я сказать, что в королевском замке нет телефонов! Может, выставить Талию «борцом за гражданские права»? Сказать, что ей грозит арест, если она вернется на родину? Только в Бельгии никому не мешают бороться за гражданские права. В свое время мать на общественных началах работала в приюте для детей, подвергающихся жестокому обращению в семьях. Можно было бы придумать легенду про жестокого отца, избивавшего Талию. Но одно дело помогать в приюте и совсем другое — взять сбежавшего ребенка к себе домой. Думаю, мамочкина тяга к благотворительности не включала в себя такой вариант.
Не придумав ничего лучше, я сказал:
— Видишь ли, Талия постеснялась сказать... Ее родители впервые в Америке. Путешествуют по Большому каньону.
— Но у них есть мобильные телефоны. Что, туда так сложно позвонить?
— Мам, это все-таки Большой каньон, а не Диснейленд. Там мобильник не везде берет. Туристов даже специально предупреждают, — довольно складно соврал я.
Мамочка эту наживку не заглотнула.
— Я сейчас сама с нею поговорю. Неужели можно выгнать из дому принцессу?
Получается, можно, если не веришь, что она — принцесса.
Я пошел следом. На пороге гостиной мы остановились. Талия сидела на диване рядом с Мерилл, а та (вы только представьте) показывала ей свои рисунки. И не только показывала.
— Ухты! — воскликнула Мерилл. — Невероятно, но так действительно лучше.

ГЛАВА 12
ТАЛИЯ

Меня выпроводили в другую комнату, где сидела недружелюбная сестра Джека. Я понимала, что разговор у Джека с его матерью пойдет обо мне.
За последние триста лет правила гостеприимства сильно изменились. Когда к нам в замок приезжали гости, родители не жалели ни сил, ни средств. Угощения подавались на тарелках с золотой каймой, а на пуховые перины стелили белоснежные полотняные простыни. Даже в тяжелый для королевства час, принимая Джека, отец велел подать к столу павлина. Беднейший крестьянин не посмел бы отказать утомленному путнику в ночлеге, уступая порой собственную постель.
Чем же я успела напугать мать Джека? Похоже, она думает, что я способна перерезать всем им глотки. Едва увидев ее, я прочитала на ее лице страх. Спустя триста лет люди стали очень боязливыми. В аэропорту нас осматривали, обыскивали и буквально обнюхивали. Нас заставили снять обувь, а поклажу засунули в особую машину, позволяющую видеть содержимое. У нас такого не бывало даже накануне войны.
И вот в этом времени мне теперь придется жить из-за злобного проклятия Мальволии. Я понимаю: за триста лет многое изменилось, но не в лучшую сторону.
Когда я вошла в комнату, называемую у них гостиной, Мерилл сидела на диване и смотрела большой ящик с окошком — телевизор. Звук оттуда гремел так, будто под ухом играл духовой оркестр. Шла пьеса с движущимися картинками. Люди были не настоящими, а странным образом нарисованными. Чувствовалось, они чем-то сильно возбуждены и разозлены. Они постоянно дрались друг с другом, причем очень жестоко, пиная противников ногами. Мерилл не обращала внимания на пьесу, а была поглощена своим альбомом для рисования. На меня она даже не взглянула. И все равно мне надо с ней подружиться. Наш прежний разговор не удался, но я много наблюдала за тем, как отец ведет государственные дела, и поняла: союзники очень важны. А я должна сделать Мерилл своей союзницей.
Я осторожно подошла сзади и заглянула через плечо Мерилл. Это был все тот же рисунок, который высмеяла невоспитанная соседская девица, теперь мне представилась возможность внимательно его рассмотреть.
Меня впечатлила живость этой картинки. Море вокруг русалки было нарисовано простым карандашом, но казалось, волны так и плещут вокруг камня. Угри, акулы, осьминоги и прочие обитатели моря, собравшиеся вокруг камня, тоже выглядели совершенно живыми. Но самой живой была русалка. Я поверила, что она — настоящая повелительница над всеми, кто ее окружал, и они выполняют ее приказы.
В замке у меня был учитель рисования — синьор Маратти. Он учил меня рисовать то, что подобает изображать молодым девицам из знатных семей, — натюрморты и пейзажи. Но увы, феи не наделили меня талантом художника.
А Мерилл талантлива. Вначале я хотела лишь вежливо похвалить ее рисунок, но теперь поняла, что похвала вполне заслуженная. Несколькими штрихами она превратила улыбку на губах русалки в язвительную усмешку. Я затаила дыхание. И вот тут-то Мерилл заметила мое присутствие.
— Чего пялишься? — грубо спросила она.
Она торопливо закрыла от меня рисунок, но забыла, что держит карандаш. Грифель процарапал лист, испортив все то, что еще мгновение назад дышало жизнью.
— Видишь? Это все из-за тебя! — крикнула она.
— Прости меня, пожалуйста. Ты не заметила, как я вошла, и потому испугалась.
Я села на другой край дивана. Мерилл сжалась в комок, будто я собиралась отнять у нее альбом. Рисовать она перестала. На телевизор не обращала внимания. Я попробовала следить за пьесой, но совершенно не понимала смысла разыгрываемого представления.
— Пришла болтать со мной? — угрюмо спросила Мерилл.
Я была бы рада поболтать с нею. Разговаривать для меня привычнее, чем смотреть движущиеся картинки. Мне очень хотелось поближе познакомиться с сестрой Джека. И в то же время я не собиралась становиться для нее сосудом, куда можно безнаказанно выплескивать свое дурное настроение. Если она показывала характер, я имела полное право показать свой.
— Не обольщайся, — сказала я. Этой фразе я научилась от Джека. — Твоя мама вынудила меня пойти сюда, чтобы они с Джеком смогли поговорить обо мне.
— В самом деле? — Мерилл почти улыбнулась. — Мамочка это любит. Никогда не скажет людям в глаза то, что о них думает. Она для этого слишком воспитанная. А за твоей спиной разберет тебя по всем косточкам.
— Я знаю достаточно людей, которые поступают схожим образом, — сказала я.
Мерилл не ответила. Она снова раскрыла альбом, но теперь села так, чтобы я не видела, что она рисует.
Мне оставалось лишь смотреть телевизионное повествование о двух юношах и девушке. Они хотели стать теми, кого называли странным словом «ниндзя». Мне понравились красивые розовые волосы девушки. У нас в Эфразии не было никого с розовыми волосами. Я не знала, кто такие ниндзя, а спрашивать у Мерилл не решалась. Некоторые сцены были смешными, и я смеялась.
Мерилл поднимала на меня глаза и тут же снова возвращалась к своему рисунку. После нескольких всплесков моего смеха она удостоила меня вопросом:
— Ты что, любишь аниме?
Вопрос я посчитала разрешением взглянуть на нее. Всем своим видом я показала, что не понимаю последнего слова.
— Ну, аниме, — повторила она. — Японские мультики.
Я покачала головой. Слова «мультики» я тоже не знала, но сказала:
— Я их никогда не видела.
— А сейчас ты что смотришь?
— Понятно. Благодарю.
Девушка с розовыми волосами жестоко с кем-то сражалась. Ее звали Сакура.
— А мне нравится Сакура. Она обязательно станет воином, как и те юноши. Правда, она чем-то похожа на судью Джуди?
— Судью Джуди?
— Не обращай внимания, — улыбнулась я.
— Мне тоже нравится Сакура, — сообщила Мерилл.
Она вернулась к рисованию, уже не столь угрюмая, как прежде. Телевизионная пьеса с движущимися картинками окончилась, и тут же началась другая. Мерилл была целиком поглощена рисованием. Джек и его мать говорили достаточно громко, но звук телевизора мешал расслышать их слова. Я подавила зевок. Глаза начали закрываться. Если Мерилл не будет со мной говорить, я просто усну.
Она молчала. Тогда я сказала сама:
— Извини, что без разрешения посмотрела на твой рисунок.
Мерилл провела несколько штрихов, потом небрежно бросила мне:
— Проехали.
— Ты знаешь, у себя на родине я тоже рисовала. У меня был учитель — итальянский художник Карло Маратти.
— Решила хвастануть? — с прежней угрюмостью спросила Мерилл.
— Мне нечем хвастать. У меня не было способностей к рисованию. Синьор Маратти очень сердился на меня. Наконец он сказал моему отцу, что больше не желает тратить на меня свое драгоценное время, и вернулся к себе в Италию.
Мерилл засмеялась.
— Представляю, как ты его достала!
— Ты права, Мерилл. Синьор Маратти говорил мне то же самое. Правда, в иных выражениях. Но я не сердилась на него. А у тебя — талант. Мне бы так никогда не нарисовать.
Она повернула альбом, и теперь я видела часть рисунка. Но намеренно на него не глядела. Вместо этого я указала на окошко телевизора:
— Какие красивые розовые волосы. У вас много женщин с розовыми волосами?
Тогда Мерилл подвинула альбом едва ли мне не под нос.
— Рисунок — так себе. Я еще могу нарисовать людей, разные предметы. А вот с фоном торможу. Даже дурацкое небо не нарисовать.
Я оторвалась от телевизора.
— Можно взглянуть?
Мерилл подала мне альбом. И в самом деле: русалка и морские животные были очень живыми, а небо напоминало скомканную простыню.
— Я понимаю, о чем ты говоришь. И все равно твой рисунок меня удивляет. Ты изучала понятие о негативном пространстве?
— По правде говоря, я самоучка. Отец считает мое рисование дурью, на которую не стоит тратить деньги. А что такое негативное пространство?
— Синьор Маратти говорил, что это фон рисунка, а также пространство между отдельными предметами и вокруг них. Он постоянно твердил мне: предметы располагаются на фоне чего-то, поэтому прежде всего нужно изобразить фон. Иначе потом он будет выглядеть неправдоподобным.
— А-а, так я тоже до этого доперла. Я пробовала сначала нарисовать небо. Все равно плохо получалось.
Я села ближе.
— Ты, скорее всего, вначале рисовала пустое небо, а потом на его фоне располагала другие детали рисунка. А синьор Маратти учил меня по-другому. Можно, я покажу?
Мерилл подала мне альбом. Я нашла чистую страницу и попыталась нарисовать небо вокруг контура летящей птицы.
— Я знаю, что рисую плохо, но смысл, надеюсь, донесла.
Мерилл попыталась сделать то же самое. Я одобрительно кивала, не позволяя себе покровительственных слов или жестов. В ее возрасте меня опекали все подряд, и меня это очень злило. Но Мерилл нравилось, что я всерьез заинтересовалась ее рисунками. Наконец она нарисовала птицу, окруженную небом. И птица, и небо получились гораздо лучше, чем у меня. А главное — небо теперь не выглядело «простыней».
— Ухты! — воскликнула Мерилл. — Невероятно, но так действительно лучше.
В это время в комнату вошли Джек и его мать.
— Талия, боюсь, у моей мамы не самые лучшие новости для тебя, — сказал Джек.
— Постой, Джек, — перебила его мать. — Мерилл, это сейчас твои слова я слышала за дверью?
— Да, а что?
— И это твой альбом?
Мать Джека потянулась за альбомом, но ее дочь спрятала альбом у себя за спиной.
— Мерилл, значит, ты позволила этой... этой... девушке...
— Ее зовут Талия, — напомнил матери Джек.
— Ты позволила Талии смотреть твои рисунки?
Мерилл зажала альбом между спиной и спинкой дивана.
— А чего такого? Она училась у итальянского художника. Правда, круто?
— Да, — с некоторой растерянностью ответила мать Джека. — Значит, родители Талии должны вернуться за ней через неделю?
Джек кивнул.
— И ты действительно знаком с ее родителями?
— Мы отлично поужинали вместе! — засмеялся Джек.
— Хорошо. Эту неделю Талия может жить у нас. Но спать ей придется в кабинете, на надувном матрасе.
Хотела бы я знать, что такое «надувной матрас»!

ГЛАВА 13
ДЖЕК

— Какой он странный — этот надувной матрас, — сказала Талия.
— Ничего странного. Обыкновенная резина. Внутрь накачивают воздух, вот и все.
Но мне совсем не понравилось место, отведенное Талии для ночлега. Кабинетом у нас называлась комнатенка, где стоял старый письменный стол. Другая дверь вела оттуда в гараж. Талия оказывалась зажатой между столом и дверью. Надувной матрас занимал практически все пространство пола. У нас есть комната для гостей, но я никак не мог уломать мамочку, чтобы она поместила Талию там. Как же! Гостевая комната находится рядом с нашими комнатами. Мать пеклась о моей безопасности, и потому принцессе было суждено спать на надувном матрасе, по соседству с гаражом.
— Удивительно, сколько разнообразных применений люди твоего времени нашли для этого весьма неприятного материала, — сказала Талия, ощупывая поверхность матраса. — А разве нельзя набить его чем-нибудь? Например, перьями?
— Увы, — вздохнул я. — Такие матрасы «набивают» только воздухом. Ты прости мою мать. У нее свои представления о некоторых вещах, и довольно странные. Но нам особо спать сегодня не придется. Мы едем на вечеринку. Не забыла? Амбер пойдет пятнами, когда тебя увидит.
— Амбер? — удивилась Талия.
— Ну да. Та девчонка, с которой ты говорила по телефону. Моя бывшая подружка.
— Помню. Она показалась мне весьма неучтивой.
— Значит, не в настроении была, — сказал я, хотя прекрасно понимал причину «неучтивости».
Талия не знала, что на этой вечеринке будет и Амбер.
— Знаешь, ты такая красивая, что, когда Амбер тебя увидит, у нее поедет крыша.
— Джек, крыша не может ехать. Если крыша поедет, здание разрушится.
— Да это выражение такое. Вроде как позеленеть от зависти. Вот это с нею и будет, когда она увидит нас вместе.
Талия уперла руки в бока.
— Мы что, только затем туда и поедем? Чтобы Амбер увидела нас и... позеленела от зависти?
Я промолчал. В общем-то, для меня это было главной причиной, но сейчас, после слов Талии, мне показалось, что я ее просто использую. Конечно, благородные кавалеры так не поступают. Я не очень-то и хотел ехать на вечеринку. Но это сборище давало мне шанс, которого я ждал все лето. Первую победу я уже одержал: мать не выгнала Талию из дома. С отцом будет проще. Но я не мог упустить возможность утереть Амбер нос. Пусть убедится, что я не ходил понурым щенком и не ждал, когда она позовет меня снова.
— Слушай, принцесса. Я привез тебя в Штаты. Я каким-то чудом сумел уговорить мать, и она позволила тебе остаться у нас. Неужели тебе так сложно поехать со мной на эту вечеринку? Я же не говорю, что мы должны торчать там до утра.
— Я согласна. Но разве у вас не принято первый вечер после возвращения домой проводить в кругу семьи?
— Где он, этот круг? — усмехнулся я. — Мамочка ускачет на собрание в свой клуб. Отца нет в городе. Все как обычно.
Талия кивала, будто ей было понятно то, о чем я говорю, хотя вряд ли. В ее время матери сидели дома и не помышляли ни о каких клубах. Но надо отдать ей должное — Талия вела себя с достоинством и принимала все, что на нее сваливалось. Спокойно ела китайскую еду, хотя поначалу едва не подавилась. Вряд ли в Эфразии слыхали об этой странной смеси, приправленной соевым соусом. Она сумела не вызвать бешенства у моей матери, найти общий язык с моей чокнутой сестрой и без возражений согласилась спать на надувном матрасе. Может, все наши обыденные вещи кажутся ей чем-то необыкновенным? Но уж Мерилл вряд ли кому-то покажется необыкновенной. Я решил переменить тему.
— Ты что, действительно говорила с моей сестрой?
— Да. Очень милая девочка.
Я невольно засмеялся.
— Почему ты смеешься? — удивилась Талия.
— Потому что мы с сестрой... в основном ругаемся друг с другом.
— А ты пробовал говорить с ней о том, что ее интересует? — спросила Талия, тыкая пальцем в матрас.
— По-моему, ее ничего не интересует. Только дуться или говорить гадости.
Талия уселась на матрас. Он закачался под ней. Ощущение тоже было новым для нее, но она постаралась не подать виду.
— В мое время основным занятием были беседы. Телевизоров у нас не было. Телефонов — тоже: ни тех, что носят в кармане, ни таких, как стоит на столе. Никакого кино. Я уж не говорю про автобусы и такси. И потому мы вели беседы. Я убедилась, что можно беседовать с любым человеком, если найти подходящий предмет для разговора.
Я вспомнил, как незаметно Талия разговорила меня насчет садовничества. Я ведь никому не рассказывал об этом. А ей рассказал и не боялся показаться смешным или недостаточно крутым. Кстати, она вовсе и не старалась быть крутой. Даже смысла этого слова не понимала.
Когда в твоем доме появляется чужой человек и ты проводишь с ним все время, то постепенно начинаешь видеть свою жизнь его глазами. В данном случае, ее. Например, тебя удивляет, почему никто не приехал в аэропорт и даже не сообщил, что не сможет приехать? Или почему в холодильнике вместо настоящей еды какие-то объедки? Конечно, более съедобные, чем трехсотлетняя пища, но все же. Наконец, почему моя сестра нашла общий язык с иностранной девчонкой, а со мной может лишь дерзить и ехидничать?
— И как тебе моя сестрица Мерилл? — спросил я.
— Я ей сочувствую, — ответила Талия. — Она одинокая. Подруг нет. Старается дружить с соседской девицей, но та насмехается над ней.
— Дженнифер насмехается над Мерилл?
— Джек, а где были твои глаза? Это же все разворачивалось перед тобой, на кухне! А ты был так увлечен разговором по телефону, что ничего не слышал. К счастью, Мерилл — талантливая художница и находит утешение в творчестве. Вот об этом мы с нею и говорили. Об искусстве.
Ну и ну! Я что-то не замечал у Мерилл таланта художницы. Мне она вообще не показывала своих рисунков.
— Ой, как здорово!
Талии понравилось ходить по наполовину накачанному матрасу. Резина елозила у нее под ногами. Это примерно то же самое, что держать равновесие на доске для серфинга.
— Стой. Ты упадешь, — предостерег я принцессу.
— И что будет? Ударюсь головой и опять засну на триста лет?
— А вдруг?
— Джек, не будь таким занудой! С меня хватило госпожи Брук. Она постоянно одергивала меня. А у тебя это не получится!
— Ты уверена?
Я схватил шланг насоса и направил струю ей в лицо.
— Как тебе воздушная ванна?
— Очень приятно! — радостно завизжала Талия, хотя и закрыла лицо.
Она все-таки не удержалась и упала. Я поймал ее. Она оказалась в моих руках, и мне вдруг захотелось снова ее поцеловать.
Что за глупость? Я ведь не люблю ее. Через неделю она исчезнет из нашего дома, и я ее больше не увижу. По правде говоря, мне хотелось вернуть Амбер, так что поцелуй с Талией не входил в мои планы.
Эта принцесса оказалась совсем не «хрупким цветочком». Она завладела шлангом, направила воздушную струю мне в лицо, а затем... подставила подножку, так что я приземлился на пятую точку.
— Атака ниндзя! — сообщила Талия. — Видела по вашему телевизору.
Я не поцеловал ее. Но наверное, когда она исчезнет из моей жизни, я буду скучать.

ГЛАВА 14
ТАЛИЯ

Мы поехали на вечеринку! Я надела рубашку, принадлежащую Мерилл, но с двумя чужими именами, и голубые джинсы. Достаточно пристойный наряд. Купальный костюм я положила в сумочку, где он и останется лежать.
Джек надел майку и свой купальный костюм — более скромный, чем женский. И все равно, значительная часть его тела оставалась открытой. Мне это было очень непривычно; у отца и придворных-мужчин я видела неприкрытыми только лицо и кисти рук.
Пока мы шли к машине и потом, когда ехали, я старалась глядеть либо Джеку в затылок, либо в пол. Однако мои глаза упорно останавливались на его ногах и прочих частях тела, которые прежде были скрыты под штанами.
Меня разместили в тесной комнатке, почему-то называемой у них кабинетом. Там действительно стоит письменный стол, но за ним никто не работает. Другая дверь оттуда ведет в помещение, где семья Джека держит свои экипажи... то есть автомобили. Здесь мне предстоит провести семь очей. Но даже в этой неприглядной комнатенке сегодня пережила удивительное мгновение. Я не держалась на надувном матрасе и упала. Джек меня подхватил, и мне показалось, он хочет меня поцеловать. Может, только показалось? И поцелует ли он меня когда-нибудь снова? Ну вот, мои осмелевшие глаза опять разглядывают ноги Джека.
У синьора Маратти была книга с цветными гравюрами, изображавшими цветы, фрукты, овощи и другие предметы, вполне пристойные для разглядывания юными девицами. Он часто показывал мне эти гравюры, чтобы я лучше поняла разницу между ними и своими неуклюжими рисунками. При этом синьор Маратти не позволял мне самой листать книгу, а всегда держал ее в руках. Однажды ему понадобилось вымыть кисти, и он удалился, оставив меня одну в рисовальной комнате. Я решила самостоятельно посмотреть его книгу. Книга была тяжелая. Она выпала у меня из рук. Я поспешила ее поднять, но когда увидела открывшуюся страницу, то едва не вскрикнула.
Я сразу же поняла, почему синьор Маратти не разрешал мне самой рассматривать гравюры. Госпожа Брук без конца твердила мне о греховности любопытства и говорила, что оно всегда наказуемо. Если мне что-то не показывают, значит, мне на это незачем смотреть. Но я была далеко не так добродетельна, как хотелось бы госпоже Брук. Я не захлопнула книгу, а вперилась глазами в гравюру.
Гравюра изображала молодого человека. Он был почти целиком обнаженным; только нижнюю часть живота, ближе к ногам, закрывали листья. Признаюсь, до этого я как-то не задумывалась об устройстве мужского тела. Но сейчас меня поразила полная несхожесть тела нарисованного юноши с моим. В тех местах, где у меня мягкая кожа, у него были мышцы, вместо округлых линий, как у меня, его линии были плоскими и даже угловатыми. Меня охватила дрожь при мысли, что когда-нибудь я все это увижу не на рисунке, а наяву. Конечно, не раньше, чем надлежащим образом выйду замуж.
Заслышав шаги синьора Маратти, я поспешила положить книгу на место и сделала вид, что рисую поставленную мне вазу с фруктами. Но рисунок шел плохо. Синьор Маратти недовольно морщился, а у меня перед глазами стояла увиденная гравюра. Хорошо, что итальянец был стар и грузен, и постепенно мое разыгравшееся воображение успокоилось.
Возможно, синьор Маратти обо всем догадался. Больше он никогда не оставлял меня в рисовальной комнате одну. Через некоторое время, убедившись в тщетности своих усилий, он покинул Эфразию.
И вот через несколько сотен лет я снова смотрела на мужское тело. Не нарисованное, а живое. Я не знала, сумею ли заставить Джека полюбить меня. Он вовсе не был обещанным мне принцем. И тем не менее я испытывала то же возбуждение и то же желание дотронуться до его тела.

Не знаю, сколько времени заняла бы поездка в карете. На машине мы добрались минут за десять. На просторной лужайке возле дома уже стояло много других машин. Кому они принадлежали? Как их владельцы отнесутся ко мне? Когда в замке устраивались торжества, меня неизменно сопровождала госпожа Брук и несколько фрейлин. Им было приказано следить за мной, будто я — капризный и шаловливый ребенок.
Здесь никто даже не знал о моем существовании. А вдруг гости возненавидят меня?
С одной стороны, мне было весьма обидно, что Джек взял меня на эту вечеринку из желания досадить Амбер. Но с другой, мне было приятно сознавать, что он считает меня настолько красивой.
— Ты собираешься вылезать? — спросил Джек, постучав по стеклу.
Я оторвала взгляд от его мускулистых рук.
— Мне страшно.
— Нечего бояться. Ты всем понравишься, — уверил меня Джек и посмотрел на ручные часы.
Он открыл дверцу машины и взял меня за руку. Его рука была такой теплой. Джек — моя судьба. И на нашем пути только одно препятствие — Амбер.
— Ты думаешь, я им понравлюсь? — спросила я.
Мы стояли совсем рядом. Раньше я не решалась приближаться к нему вплотную. Другой рукой Джек убрал с моего лица прядь волос.
— Ты такая красивая, Талия. Ну как можно тебя не любить?
Мне очень хотелось, чтобы эти слова в его устах не оказались обычным комплиментом. В Эфразии меня обожали, и я к этому привыкла. Но там я была принцессой. Будут ли меня обожать здесь, где я просто Талия?
Джек пошел к дверям дома. Я последовала за ним.
— А вдруг я скажу что-нибудь... глупое? — спросила я прежде, чем мы вошли.
— Ничего не бойся. Одни этого не услышат, а другие уже прилично накачались пивом и ничего не поймут, — усмехнулся он.
Джек несколько раз постучал. Никто не открывал. Тогда он открыл двери сам. Неужели внутри нет караульных? И разве слуги не должны доложить о нашем появлении? Но когда мы вошли, все вопросы отпали сами собой.
Вечеринка даже отдаленно не напоминала бал в замке. Это было нечто хаотичное. Музыка гремела так, что включенный Мерилл телевизор показался бы нежным шепотом. Здесь можно было говорить и даже кричать любую глупость. Все равно никто не услышит. Несколько десятков человек переговаривались, смеялись и танцевали... если эти странные, дерганые движения можно назвать танцами. Все юные девицы были в купальных костюмах вроде того, что Джек предлагал надеть мне. Во многих случаях их костюмы были совсем постыдными, поскольку не скрывали, а лишь подчеркивали наготу тела.
— Идем, я познакомлю тебя с ребятами, — сказал мне Джек.
Я была рада, что он по-прежнему держит меня за руку. Не знаю, как бы я себя чувствовала, если бы потерялась здесь. Джек вывел меня во внутренний двор — у них это называется «патио». Там было немногим тише, чем в доме. Все гости толпились вокруг большого искусственного озера — «плавательного бассейна». Одни влезали туда, другие плавали, третьи вылезали, разбрызгивая воду.
Каждый мускул моего тела требовал остановиться. Правильнее сказать, тело стремилось немедленно убежать отсюда. Но разум побуждал меня идти вперед. Здесь есть друзья Джека. Я должна им понравиться. Я должна понравиться Джеку, чтобы он не считал меня недоразумением из прошлого.
К нам подошел довольно полный молодой человек.
— Привет, Джеки! Рад, что выбрался ко мне.
— Стью! — радостно воскликнул Джек, хлопая его по руке. — Познакомься, это Талия. Она приехала из Бельгии.
— Ого! Выходит, ты не врал, когда сказал, что она красивая.
Стью опустил мне на плечо мокрую и очень холодную руку. Наверное, у них это было способом приветствия.
— Значит, Амбер теперь свободна?
— Об этом спрашивай у ее бойфренда.
Джек привлек меня к себе, ненавязчиво освободив мое плечо от липкой ладони толстяка.
— Давай что-нибудь выпьем, — предложил он мне.
— Пейте сколько влезет. Мои родители платят за все.
Стью наклонился ко мне.
— Талия, мне не терпится познакомиться с тобой поближе, — сказал он и весьма непристойно улыбнулся.
Я стала думать, что ему ответить. У себя в замке я дала бы ему пощечину и позвала стражу. Здесь я лишь ограничилась словом: «Конечно».
К счастью, Джек увел меняв сторону, подальше от этого бесцеремонного Стью. Потом взял со столика два цилиндрических предмета и один из них подал мне.
— Это пиво, — предупредил Джек, обводя глазами дворик.
— Пиво мне знакомо, — сказала я.
Конечно, я знала этот напиток только по названию, а цилиндрический предмет видела впервые. Я посмотрела, как Джек зацепил крючок на крышке предмета, после чего поднес цилиндр к губам и начал пить. Одновременно он продолжал оглядываться по сторонам.
Я сделала то же самое. Пиво оказалось настолько холодным, что у меня заныли зубы. Вдобавок оно было не сладким, а горьким. Я сделала несколько глотков, решая, стоит ли пить дальше.
— А этот Стью — твой близкий друг? — спросила я Джека.
Мне пришлось повторить вопрос дважды. Только тогда Джек повернулся ко мне.
— Не совсем. Учились вместе. Вообще-то, парень он неплохой. Настырный малость и...
Он не договорил. Его глаза остановились на ком-то. Я посмотрела в том же направлении и поняла, кого Джек искал глазами все это время.
Из бассейна вышла юная девица. Не скажу, чтобы она была красивее меня. Однако ее купальный костюм дерзостью своей превосходил все виденные мною. В воде его материя становилась совсем прозрачной, отчего возникло ощущение, что эта особа плавала совершенно голой. У нее были длинные, вьющиеся темно-рыжие волосы. Ее лицо было смуглым от воздействия солнца. Я вспомнила, как наши придворные дамы надевали широкополые шляпы и пудрились, защищаясь от солнечных лучей. Здесь же смуглость не считалась недостатком, ибо глаза всей мужской части вечеринки сразу же обратились к этой девице.
Но она высматривала кого-то одного.
— Джек! Ты здесь?
Джек сквозь зубы выругался.
— Это Амбер, — шепнул он мне.

ГЛАВА 15
ДЖЕК

Я думал, что спокойно перенесу встречу с Амбер. Но так я думал, пока ее не увидел. Я забыл, какие ощущения возникали у меня при виде ее. Однажды в детстве я втыкал вилку в розетку и случайно дотронулся до штырьков. Меня ударило током. Вот такой же удар я испытал сейчас, увидев Амбер вылезающей из бассейна.
— Джек, — знакомым мурлыкающим голосом произнесла Амбер.
Я и глазом не успел моргнуть, как она оказалась между мной и Талией.
— Ты здесь, — промурлыкала она.
— Привет, Амбер, — промямлил я, пятясь назад.
Это было не так-то просто. Я будто приклеился к месту и промямлил только:
— Приятный... у тебя... купальник.
«Держись спокойно. Нечего пускать слюни», — мысленно приказал я себе.
— Тебе он нравится? — спросила Амбер, подходя ближе.
Я глупо засмеялся.
— Наверное, ты купила в его магазине игрушек. В секции «Одежда для Барби».
— Это комплимент или наоборот?
Амбер провела рукой по моей руке, погладила мои мышцы. На мгновение я забыл обо всем и прежде всего — о том, как она бросила меня на такой же вечеринке, на глазах у моих друзей, поскольку нашелся парень с крутой тачкой.
— Он действительно симпатичный.
Сзади Талия деликатно кашлянула, напоминая мне о своем существовании. Я был рад, что привез ее сюда. Она настолько красива, что Амбер сразу поймет: я не страдал и не ждал ее... хотя отчасти так оно и было.
— Амбер, познакомься. Это Талия.
Амбер сделала вид, что хмурится, затем протянула ей руку. Когда Талия протянула свою, Амбер вложила туда пустую жестянку из-под пива.
— Тебя не затруднит принести мне новую?
Здесь я обрел дар речи:
— Вообще-то Талия здесь не в качестве официантки.
— А разве я это сказала? Если будет брать пиво себе, пусть возьмет и для меня.
Ошеломленная Талия допила свое пиво.
— Кажется, мне действительно хочется пить.
Принцесса направилась туда, где стояли кулеры с пивом. Я повернулся к Амбер:
— Это невежливо.
— А с чего я должна быть вежливой?
Я посмотрел Талии вслед. Вот она — вежливая. По крайней мере, проявляет интерес к другим людям.
— Просто некоторым это свойственно.
— А тебе какая девчонка нужна? Вежливая или горячая?
Длинные ногти Амбер, покрашенные в кроваво-красный цвет, царапали мне спину. Часть меня хотела повернуться и крикнуть: «Убирайся прочь, ведьма!» Другая часть была готова повизгивать от радости, как щенок, на которого обратили внимание.
— А одно с другим не совмещается? — спросил я.
Амбер придвинулась еще ближе.
— Попробую быть вежливой.
Ее ногти еще глубже впились мне в спину, а ее нога прижалась к моей.
— Я скучала по тебе, Джек, — прошептала Амбер.
— В самом деле?
Я перестал искать глазами Талию. В конце концов, она не моя девчонка. Просто остановилась у нас. И потом, она знала, что Амбер будет здесь.
— Да, Джек. И ты знал, что я буду скучать.
— Не знал. Ты же меня бросила. Закрутила с другим парнем, мне ничего не сказала, а потом выбрала момент и...
— И ты до сих пор на меня сердишься? — удивилась Амбер.
— До сих пор? Как будто это давно случилось.
— Глупенький, конечно давно! Это было целый месяц назад.
Она почти прижалась к моей спине. Затылком я ощущал ее дыхание. Ее ногти все сильнее царапали мне спину. Не удивлюсь, если уже до крови. Наверное, если бы я у нее на глазах истекал кровью, она бы просто стояла и смотрела, как реалити-шоу.
— Я была неправа. Тебе этого достаточно? Но ты уехал на половину лета. А мне что, мучиться тут одной? Представляешь, каково это, зная, что ты болтаешься по Европе и кружишь головы французским цыпочкам?
— Амбер, у тебя всегда было плоховато с логикой. Ты меня бросила, когда я еще ничего не знал об этой поездке. А потом все пошло не по твоему сценарию.
— Помнишь, нам еще в школе говорили: «Все познается в сравнении»? Я даже не предполагала, что буду так скучать по тебе.
Теперь она жарко дышала мне в спину.
— Между прочим, я позвонила тебе на мобильник. Значит, я вспоминала о тебе.
— Может, и так.
Она беззастенчиво врала, а я стоял и слушал ее вранье. На самом деле все было проще. Тот парень либо бросил ее, либо уехал. А я здесь, под боком.
Помню, после случая с розеткой отец накричал на меня и отругал за глупость. Вот и сейчас я был совершеннейшим глупцом. Амбер каким-то образом удавалось превращать меня в дурака.
— А если я извинюсь за прошлое? — спросила она.
Ее ногти больше не царапали мне спину. Теперь ее руки лежали на моих плечах.
— Было бы неплохо...
Я не договорил. Губы Амбер мне помешали. Они захватили мои, лишив способности говорить. Я успел забыть, как Амбер целуется.
— Ты принимаешь мое извинение? — спросила она после затяжного поцелуя.
Я знал, как надо ответить. Я должен был бы сказать: «Нет, не принимаю. Ты не только бросила меня, но еще и унизила на глазах друзей. Я сюда пришел не один, а с Талией. Для тебя это ничего не значит, а для меня значит».
Вместо этого я пробормотал что-то невразумительное.
Она снова поцеловала меня. Ее длинные ногти забрались мне в волосы. Я был водой и огнем одновременно, а Талия... Талия была в прошлом. Триста или даже тысячу лет назад. Амбер — мое настоящее.
— Джек, я скучала по тебе, — повторила она.
Неужели все-таки скучала? Хотелось бы верить. Даже если это и не так, мне было приятно.
— И я по тебе скучал, — вырвалось у меня.
Мы стояли, позабыв обо всем, готовые заняться любовью прямо здесь. Нам несколько раз предложили поискать для этого другое место.
— Давай куда-нибудь поедем, — предложила Амбер. — У тебя родители сегодня дома?
И тут я вспомнил про Талию. Что я делаю? Она ведь пошла за пивом и не вернулась.
— Мне нужно найти Талию.
— Да не тревожься ты о ней, — насмешливо бросила Амбер. — Большая девочка. Сама найдет дорогу домой.
Домой. Я невесело рассмеялся.
— Ты... ты не понимаешь. Она может... потеряться.
— Она что, глупенькая?
— Нет, не глупенькая. Она... очень открытая... невинная.
Я вспомнил, как Талия гуляла по надувному матрасу, как говорила с моей сестрой и расспрашивала меня про то, что мне по-настоящему интересно. Амбер никогда со мной так не говорила. Моя жизнь ее не трогала. И такого разговора, как с Талией, у нас с Амбер никогда не получалось. Если бы я попробовал рассказать ей про сады, она бы надо мной посмеялась.
Она и посмеялась, только по другому поводу.
— Невинная, говоришь? Может, и была десять минут назад. Пока не ушла с Робертом Эрнандесом.
— С Робертом?
— А ты и не заметил? С ним она недолго останется невинной.
Десять минут назад. Значит, она подошла к нам с жестянками пива, увидела, как мы целуемся взасос, и бросилась прочь... чтобы оказаться в руках Роберта. Он еще в школе хвастался, что способен затащить в постель любую девчонку. Уж он такой лакомый кусочек не упустит. Отведет ее на второй этаж или... еще куда-нибудь.
Я оттолкнул Амбер.
— Знаешь, я привез ее сюда. Я за нее отвечаю.
Я встал на цыпочки, пытаясь отыскать Талию в толпе. Амбер сердито топнула ногой.
— Что тебе важнее — искать эту девку или быть со мной?
— Я должен ее найти.
— Но она ушла с другим. И прими это, Джек. Есть в тебе кое-что, отчего девчонкам хочется уйти к другим парням.
— Что ты сейчас сказала?
— Не обращай внимания. Я пошутила.
— Конечно. Ты пошутила. Ты думаешь, что я — неудачник. Ты это думаешь?
— Нет, малыш. Расслабься. Ты просто глупый. Не знаешь, что девчонкам нужно. А Роберт знает. Наверное, она поехала к нему домой.
— Этого я больше всего и боюсь.
Я повернулся к Амбер спиной и стал вглядываться в толпу.
— Джек, второго шанса я тебе не дам! — крикнула мне Амбер.
— А мне не надо и первого!
Мне было непросто сказать ей такое. Я вновь разделился. Одна часть меня прекрасно понимала: Амбер нужен не я, а победа надо мной. Возможность доказать, что она в любое время способна вернуть меня назад. Но другая часть меня хотела верить в искренность ее слов, хотела оставаться здесь.
— Мне надоело чувствовать себя одураченным.
Это тоже было не совсем так.
А потом я услышал крик.

ГЛАВА 16
ТАЛИЯ

Джек — не моя судьба.
Я отправилась с ним на эту вечеринку, чтобы сделать его счастливым. Вот и сделала. Пожалуй, слишком счастливым, поскольку толкнула его прямо в объятия заждавшейся Амбер.
Я вернулась с цилиндрами пива (у них это называется «жестянками»)... это я-то, принцесса, которую отправили за пивом, как обыкновенную служанку... Дело не в том. Когда я вернулась, Джек и Амбер с упоением целовались. Теперь я вижу: Джек готов целоваться со всеми подряд. И в том, что он поцеловал меня, не было ничего особенного. Его губы открыты для всех.
Я повернулась, готовая убежать.
Но куда? Я была в чужой стране. В чужом времени. Одинокая и никому не нужная. И все из-за того, что я поверила, будто Джек... этот ужасный Джек... моя судьба.
Но Джек целовал распутную девицу Амбер. Мальволия оказалась права! Он не являлся моей настоящей любовью. Мне не стоило просыпаться. Эх, вернуться бы сейчас в замок и ждать поцелуя от настоящего принца.
— А это для меня? — спросил мужской голос, прервавший мои размышления.
Я обернулась и увидела обаятельного темноволосого молодого человека.
— Простите, вы что-то сказали?
Он улыбнулся и показал на пиво:
— Одна для тебя, а другая — для меня?
Я засмеялась. Уж лучше смеяться, чем разреветься на глазах у этой толпы.
— Почему бы нет? — сказала я и отдала ему пиво Амбер.
Он открыл жестянку и почти залпом выпил пиво.
— Принести тебе еще? — спросил он.
Наконец-то мне встретился юноша, знающий, как подобает обращаться с принцессами.
— Я еще не допила это, — сказала я ему.
— Так допивай.
Я пила, а он не спускал с меня глаз. Пиво было холодным, шипучим, горьким и сладковатым одновременно. До сих пор не понимаю, как людям этого века удается делать напитки холодными в такую жару. Но мне это нравилось. Ради этого, наверное, стоило прожить триста лет.
Потом я подумала о Джеке. А может, и не стоило.
— Восхитительно! — сказала я.
Молодой человек засмеялся.
— Хорошая девочка, — сказал он.
Потом он забрал у меня пустую жестянку и пошел за новыми порциями пива. Вернувшись, он продолжил:
— Насколько понимаю, ты — подружка Джека.
В его тоне я уловила вопрос.
— Нет, я не подружка Джека.
Он посмотрел туда, где Джек и Амбер по-прежнему целовались, забыв обо всем на свете.
— Теперь вижу. Глупый он парень. Если бы я пришел сюда с тобой, ни на шаг бы не отпускал.
Содержание разговора мне нравилось не меньше, чем тон его голоса. Мимо нас прошла непристойно одетая девица с подносом в руках. На подносе лежали разноцветные предметы, чем-то напомнившие мне конфеты.
— Хочешь такую? — спросил молодой человек.
— А что это?
— «Джелло».
Я не представляла, что это такое, но к подносу со всех сторон тянулись руки. Не желая показывать свое невежество, я сказала:
— На вид они красивые.
— И на вкус неплохи.
Мой новый знакомый взял пару странных конфет и одну подал мне. Внутри оказалась душистая сладкая начинка. Вероятно, земляничная.
— Восхитительно! — сказала я.
Ему это понравилось.
— Тогда ешь и мою, — сказал он.
Я не стала возражать. Еда у Джека была скудной, а от пива у меня кружилась голова. Может, «Джелло» ее успокоит.
— А как тебя зовут, красавица? — спросил молодой человек.
— Талия... Талия Брук.
— Рад познакомиться с тобой, Талия Брук. А я — Роберт и могу сказать, что ты сама восхитительна. Кстати, ты захватила купальный костюм?
Костюм лежал в сумочке, но у меня не было ни малейшего желания его надевать. Я заметила, что некоторые девицы тоже не умели плавать. Они просто стояли в воде и разговаривали, словно это был не бассейн, а бальный зал. Но я не собиралась надевать купальный костюм. Для принцессы недопустимо выставлять себя на всеобщее обозрение.
— Купального костюма у меня нет, — солгала я Роберту.
— Жаль, — поморщился он. — А купаться без ничего ты вряд ли согласишься.
Этого выражения я не поняла. Роберт заметил, что оно мне не знакомо, и нахмурился еще сильнее. Похоже, он потерял ко мне интерес и был готов уйти. Но если я его отпущу, то останусь совсем одна. Джеку не до меня. Амбер целиком подчинила его своей власти. Моя голова кружилась, словно я каталась на карусели. Подозреваю, что от пива. Только бы меня не начало тошнить, как бывает с пьяницами.
Мне надо было удержать Роберта.
— Такой замечательный вечер, — сказала я ему. — Может, мы прогуляемся?
Предложение ему понравилось, и он заулыбался.
— Туда, где потемнее? — спросил он.
Мои глаза устали от яркого света.
— Да, где потемнее, — согласилась я.
Я споткнулась и, наверное, упала бы. Но Роберт вовремя протянул мне руку и поддержал.
— Ты такой добрый и предупредительный, — сказала я Роберту, оглядываясь на Джека.
— Потому что я — рыцарь в сияющих доспехах.
— Да.
Мы снова прошли мимо разносчицы «Джелло». На ее подносе оставалась последняя конфета. Роберт проворно схватил лакомство и преподнес мне.
— Прошу, миледи.
— Нет, — запротестовала я. — Ты сам не съел ни одной.
— Я настаиваю.
Роберт протянул мне конфету. Она была переливчато-голубой, как перья павлина.
— Спасибо. Я чрезвычайно благодарна тебе за помощь.
— Возможно, потом мы найдем способ для выражения твоей благодарности, — сказал он.
— Обязательно найдем.
Роберт так обрадовался, что в моей голове стал немедленно складываться план. Конечно, в Эфразии учтивость Роберта расценили бы как проявление обычной вежливости. Но в этом веке, лишенном манер и учтивости, даже обычная вежливость заслуживает почестей. Если я вернусь домой (теперь это мне кажется вполне вероятным, поскольку Джеку — ужасному, вероломному Джеку — не быть моим мужем)... О чем я думала? Ах, да: если я вернусь домой, то произведу Роберта в рыцари или, по меньшей мере, награжу каким-нибудь почетным орденом.
А Джеку отрубят голову.
Думать мне было тяжело. Моя голова кружилась и существовала словно отдельно от тела. Подобное состояние я уже однажды испытала. Отец получил из Франции несколько бочек шипучего вина. За разговорами взрослые не заметили, как я одна выпила почти целый графин. На какое-то время я перестала быть собой. Помню, потом госпоже Брук изрядно влетело за недосмотр.
— Тебе совсем не надо этого делать, — сказал Роберт.
— Чего?
— Посвящать меня в рыцари. Я счастлив помочь такой красивой девочке, как ты. Особенно когда старина Джек глупо тебя бросил.
«Неужели я размышляла вслух? Значит, пиво развязало мне язык?»
Мы шли через толпу гостей. Роберт поддерживал меня за локоть. Я медленно сосала «Джелло», наслаждаясь тем, как сладкие кусочки проскальзывают в горло.
— Слушай, а откуда ты? — спросил меня Роберт, крепче взяв за руку. — Ты говоришь правильно, но с каким-то странным акцентом.
— Я из Эф... Европы. Из Бельгии.
Голова отчаянно кружилась. Я едва переставляла ноги. Если бы не поддержка Роберта, я бы давно упала. Кажется, я уже начала падать. Точнее, парить в воздухе. Я спрыгнула с самолета и приземлилась на цветное облако.
А потом я ощутила его губы, прильнувшие к моим. Роберт, с которым я была знакома менее получаса, решил меня поцеловать!
Я пыталась выразить свое неудовольствие, но его язык проник ко мне в рот, и вместо слов получался стон. Мы находились возле дальнего края бассейна. Роберт еще раз поцеловал меня. Мой разум находился в тумане. Нечто похожее я испытала триста лет назад, когда укололась веретеном и куда-то проваливалась, не в силах остановиться.
— Какая ты красивая, Талия.
Он опять меня поцеловал. В моем не слишком трезвом состоянии мне было трудно ему противиться. Еще поцелуй. А потом... потом его рука скользнула... внутрь моих джинсов. И этого человека я считала рыцарем?
— Нет! Остановись!
Я едва слышала свои слова. Неужели он вознамерился меня обесчестить?
— Нет! — снова завопила я, хотя вряд ли этот крик был кому-то слышен. — Нет!
Роберту не было дела до моих криков. Его жаркие, грубые руки шарили в самых сокровенных, в самых потаенных моих местах! Я и представить не могла, что такое возможно. Вокруг нас стали собираться люди. Они переговаривались, но никто и не думал вмешаться. Разве они не видели, что меня позорили у них на глазах? Или в их времени подобное уже не считалось позором?
— Нет!
Я вырвалась, подняла руку, чтобы дать Роберту пощечину, и вдруг упала в холодную воду бассейна.
— Помогите! — закричала я.
Холодная вода немного отрезвила меня. Но бассейн оказался глубоким. Мои ноги не доставали дна.
— Помогите! Я не умею плавать!
Я пыталась ухватиться за стенку, но она была совсем гладкой, а мои пальцы — липкими от пива. Мне было не за что уцепиться.
Над головой возникло удивленное лицо Роберта. Неужели он не понимает, что я тону?
— Дурень, я же тону! — крикнула я, но последние слова застряли у меня в горле, куда хлынула вода.
Потом я вновь поднялась к поверхности.
— Я... я...
Я тонула. Неужели жизнь принцессы Талии Эфразийской оборвется здесь? Неужели мне стоило спать целых триста лет, чтобы утонуть на другом краю света? Может, я так и останусь лежать на дне этого рукотворного озера, и некому будет оплакать меня? Через несколько минут эти шумные люди позабудут, что я находилась рядом с ними.
Я снова погружалась под воду. Наверное, я больше не всплыву. У меня не было сил сражаться с водой. Это конец. Конец.
И вдруг кто-то схватил меня за руку и вытащил из воды. Я вновь могла дышать! Я дышала!
Меня бесцеремонно вытащили из бассейна. Я судорожно дышала. Потом нагнулась вперед и закашлялась, исторгая из себя воду, имевшую странный вкус. Чья-то рука хлопала меня по спине, заставляя кашлять и выплевывать воду, пока та не вышла вся. Только тогда я ощутила в себе силы поднять голову, чтобы посмотреть на своего спасителя.
— Талия, нам пора домой.
Я открыла глаза.
Джек.
Я привалилась к нему, ощущая своей холодной кожей тепло его тела.

ГЛАВА 17
ДЖЕК

— Идем, Талия. Ты перебрала.
Я изо всех сил сдерживался, чтобы не врезать Роберту. Не хватало только явиться домой с подбитым глазом. Однажды у меня такое было.
— Я трееезвая, — заплетающимся языком ответила Талия. — Явыпилатрипива. У нас... в замке... мы всегда... обедаемсвином.
С этими словами она рухнула на пол.
— Слышишь? — ухмыльнулся Роберт. — Она совсем не пьяная.
— Она поедет домой. Я отвезу ее.
— Домой? — переспросила Талия и захныкала, как маленькая. — Янехочудомой!
Она цеплялась за пластиковые стулья, пытаясь встать.
— Видишь? — продолжал ехидничать Роберт. — Она не хочет ехать домой.
— Что, с пьяной девчонкой легче справиться? — послышался за спиной голос Амбер. — Эй! Я с тобой разговариваю.
— Закрой рот! — огрызнулся я. — Ты думала, я приехал сюда ради тебя?
— А ради кого же еще? — удивилась Амбер.
Я присел на корточки и стал отлеплять пальцы Талии от стула.
— Я не говорю — совсем домой. Мы поедем к нам домой. В дом моих родителей.
— Так она остановилась у вас? — завопила Амбер.
— Тебе какое дело?
— Ноони меееня ненавидят. Онизаставилименяспатьнанадувномматрасе.
Наконец мне удалось поставить Талию на ноги и довести до двери. Там стояла группа парней и девчонок, сосредоточенно жующих «Джелло».
— Ой, я тоже хочу! — заявила Талия.
— Хочешь «Джелло»?
— Да. Я голодная.
— А сколько их ты уже съела?
— Три, — гордо ответила Талия и потянулась к подносу с «Джелло».
Теперь понятно. Я быстро произвел в уме подсчет: три пива плюс три алкогольные мармеладки — понятно, почему ее так развезло. Мне вспомнились школьные уроки по здоровому образу жизни — там показывали кинофильм об алкогольном отравлении. Чтобы помочь организму Талии справиться с опьянением, ее нужно было накормить.
— Идем. По дороге я раздобуду тебе еды.
Я почти силой оторвал Талию от подноса и повел к двери.
— Если ты сейчас уйдешь, между нами все кончено! — крикнула Амбер.
— А между нами давно все кончено, — сказал я.
Я вывел Талию из дома. Сам я был вполне трезвым. Свое «питейное время» я потратил на поцелуи с Амбер. Я вспомнил, где находится ближайший «Макдоналдс», и поехал туда.
— Зачем мы здесь? — спросила Талия.
Язык у нее перестал заплетаться, зато теперь она говорила во весь голос.
— Это называется автомобильная закусочная. Здесь я куплю тебе что-нибудь поесть.
— И нам подадут еду прямо в машину?
Она произнесла все это так громко, что служащий не расслышал мой заказ и попросил повторить.
Я повторил. Талия не могла успокоиться.
— Значит, можно подъехать к окошку и получить еду. У нас в Эфразии этого нет! Ничего подобного! Это жжет! Жжет, говорю тебе!
Я заказал два гамбургера, две порции жареной картошки и два больших пластиковых стакана черного кофе. Увидев все это, Талия запрыгала на сиденье.
— Крутооооо! Тебе нравятся мои американские словечки? Крутооооо! И жжет!
— Ну вот, ты становишься настоящей американкой. Глотни кофе. Тебе это поможет.
Но Талия уже вовсю уписывала картошку.
— Клевая еда. Как это у вас называется?
— Картофель фри, или картофель по-французски.
— Жжет. В реале жжет, — восхищенно сказала Талия.
Здесь она была права: картошку нам подали прямо с огня.
Пока мы ехали домой, Талия расправилась с обеими порциями картошки и гамбургером, после чего уснула. Мне пришлось ее разбудить и за руку довести до ее комнаты. К счастью, родители уже спали.
Я не без труда уложил Талию на плохо надутый матрас (за нашими играми мы забыли надуть его до конца. Наконец мне это удалось. Она закрыла глаза. Невинный ангел. Даже трудно поверить, что эта девчонка влила в себя три жестянки пива и закусила тремя «Джелло». Я полюбовался ею минуты две и собрался уходить.
— Джек! — крикнула она.
— Тише! Предков моих разбудишь!
— Извини, — громко прошептала она.
Мне пришлось вернуться и сесть на матрас, чтобы Талию не потянуло кричать.
— Что ты хотела сказать?
— Я виновата.
— Ты это уже говорила.
— Нет. Я про сегодняшний вечер. Ты прости, что я выпила слишком много и пошла с этим Робертом... и позволила ему... почти позволила...
— Ты не виновата. Этот Роберт — гнусный тип.
— И что это вообще за вечеринка? Ни угощения, ни настоящих танцев. Когда отец давал балы, у нас столы ломились от разных кушаний. Не нравятся мне такие вечеринки.
— Мне тоже, — засмеялся я.
— Зато мне понравился картофель по-французски. Он взаправду из Франции?
— Сомневаюсь.
Я наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб.
— Я тоже хочу извиниться за сегодняшний вечер.
Я встал, чтобы уйти из комнаты.
— Джек, а ты любишь Амбер?
— Нет, — ответил я, зная, что не вру. — Больше я в такие игры не играю. С Амбер все кончено.
— Это хорошо. А то она мне очень не понравилась.
Я вышел и почти уже закрыл дверь, когда оттуда донеслось:
— Ты меня любишь?
Я сделал вид, что не расслышал, поскольку не знал ответа.

ГЛАВА 18
ТАЛИЯ

Мне снилось, что я лежу на матрасе, который весь состоит из кусочков «Джелло». Он качался подо мной. Я пыталась полакомиться кусочками, но они оказывались вязкими, как смола. Вскоре оранжевые, красные, синие, желтые кусочки закружились передо мной в странном танце. Они смеялись и пели:

Потревожим мы принцессу,
Чтоб сплясать под лунный свет.
Не сердись, вот кончим пьесу —
И уснешь на сотни лет!

Они повторяли это все громче и громче, приближаясь ко мне. Их танец становился все более угрожающим. Я силилась открыть глаза, чтобы выбежать из комнаты и выгнать их. Но глаза упрямо не желали открываться. Матрас из «Джелло» крепко держал меня. Вихрь пляшущих кусочков превратился в разноцветную дымку. Она подчинила меня своей власти.
А потом сквозь дымку я увидела Мальволию.
Это была она. Такой я ее видела триста лет назад: сгорбленная старуха в черном. В ее костлявой руке застыло веретено.
Постепенно спина ведьмы начала распрямляться, а сама она — молодеть. Веретено исчезло. Комната поменяла свои очертания. Теперь это была не моя спальня в замке, а крестьянский дом с крепкими каменными стенами и соломенной крышей. Из окон открывался вид на лес и одиночный куст остролиста. Я узнала этот куст! Он рос невдалеке от того холма, куда меня в детстве водила госпожа Брук. Она вела меня за руку, а следом слуги несли корзинку с провизией. Мы выбирали уютное местечко и садились на траву. Я лакомилась содержимым корзинки, а госпожа Брук обязательно брала с собой какую-нибудь назидательную книжку и читала мне своим ровным, скучным голосом. Неужели Мальволия всегда была где-то рядом и следила за мной?
— Ну вот, принцесса, мы и встретились снова. Голова не болит после пива?
Я не хотела и не могла отвечать ей. Я не знала, настоящая она или всего-навсего сон.
— Язык проглотили, ваше высочество? Ничего удивительного. Знаю: грубость у твоей семьи в почете.
Я не смогла ответить и на эти возмутительные слова. Мальволия нависала надо мной, пока ее лицо не закрыло все остальное пространство.
— Хочешь знать, следила ли я за тобой, когда ты приходила со своей гувернанткой попировать на холмах?
Заметив мое удивление, ведьма засмеялась. Она была вовсе не из сна. Я ощущала на лице ее дыхание.
— Да, принцесса. Я залезала на чердак и следила за тобой. Те, кто накладывает заклятия, страдают особым родом любопытства к своим жертвам. Но я следила за тобой не только на холмах. В замке тоже. Я помню, как однажды твой учитель рисования отлучился, а ты самовольно взяла его книгу и стала с наслаждением разглядывать изображение мужского тела. Тогда я поняла: ты подвластна искушениям. Значит, я сумею тебя заманить. И такой день настал. Я знала: тебе не понравятся платья иноземных портных и ты обязательно поднимешься в ту комнатку. И еще я знала, что ты будешь совсем одна.
Я застонала. Конечно, я совершила непростительный поступок. Я не должна была разгуливать по замку одна. Но выпитое пиво, сонливость и отчаяние превратили меня в призрак. Казалось, я давно умерла и теперь наблюдаю за живыми.
— Не тревожься, принцесса, — мягким, успокаивающим голосом произнесла Мальволия. — Ты не вернешься к своему жестокому отцу. Я скоро буду здесь.
Ведьма исчезла, и сразу же появились демоны «Джелло». Их неистовая пляска возобновилась. Света из окна хватало, чтобы разглядеть руки и ноги. Я хотела удостовериться, не связали ли они меня. А вдруг они заберут меня с собой?
В дверь постучали. Это Мальволия!.. Нет, не она. Мальволия не стала бы стучаться.
— Талия, ты как?
Джек!
При звуке его голоса демоны «Джелло» исчезли.
— Талия!
Я заставила губы раскрыться.
— Да, Джек.
— Можно войти?
Я расправила свою спальную одежду — рубашку с короткими рукавами и такие же короткие штаны.
— Входи.
Джек вошел. За его спиной в коридоре было темно. Сколько же времени в Эфразии? В доме Мальволии было светло. Я вспомнила холмы, освещенные утренним солнцем.
— Я тебя разбудил? — спросил Джек.
— Нет... то есть да. Но я рада, что ты это сделал.
— Ты серьезно?
Он зажег свет. Я отвернулась, чтобы Джек не видел моего лица, но было слишком поздно.
— Что случилось?
— Я снова ее видела!
— Кого? Амбер?
— Хуже. Мальволию. Злую ведьму. Она была здесь.
Джек присел на корточки и взял меня за руку:
— Слушай, это просто невозможно. В нашем доме установлены системы тревоги. На окнах стоят сенсорные датчики. Стоит разбить стекло, и они сразу же сработают. Никакой ведьме так просто сюда не проникнуть.
Я не знала, что такое сенсорные датчики. Из всех слов Джека знакомым было лишь слово «тревога». Отец рассказывал мне: если бы в замок проникли злоумышленники, стража сразу подняла бы тревогу. Но ни возле дома Джека, ни внутри я не видела никаких караульных. Впрочем, человеческие заслоны Мальволии нипочем.
— Мальволия проникнет куда угодно. Ей не страшна никакая стража. Говорю тебе: она была здесь. Она приходила за мной!
— Это только твое воображение.
— Она находилась в своей хижине и сказала, что заберет меня туда. Она сказала, что все годы следила за каждым моим шагом. Представляешь, я видела ее, как вижу тебя. А она была далеко. Мальволия общалась со мной через магию.
— По-моему, она была в твоей голове.
— Ты прав. Она и сейчас в моей голове!
— Нет. Я хотел сказать, она у тебя в мозгу. Все это происходило в твоем мозгу. Ты выпила много пива практически на голодный желудок. Вот тебе и начали сниться феи, ведьмы и прочая чертовщина.
— А еще я видела демонов «Джелло»!
— Демонов «Джелло»?
— Да. Они были совсем настоящими.
— Выпивка — штука коварная. В прошлом году мы с Трэвисом стащили из бара его отца бутылку текилы. Это что-то вроде... рома. Так мне потом мерещились пурпурные обезьяны. С тех пор я стараюсь пить умеренно.
Он погладил меня по плечу, а потом вдруг взял на руки. Даже в своем очумелом состоянии я почувствовала, до чего уютно и спокойно мне в его руках. Моя голова упиралась ему в кадык. Я уткнулась в него, наслаждаясь близостью, совершенно немыслимой в мое время. Его руки были сильными, теплыми и надежными.
— Я никому не позволю похитить тебя, — прошептал Джек.
— Но твоя мама сказала, что я могу остаться у вас только на неделю.
— Я постараюсь это уладить. В крайнем случае найдем тебе другое жилье. Ты не обязана возвращаться к родителям, если тебе этого не хочется.
Но если он меня не любит... Мне вспомнились слова Мальволии: «Не тревожься, принцесса. Ты не вернешься к своему жестокому отцу».
Из механизма, который назывался кондиционером воздуха, мне в лицо била холодная струя. Я совершенно растерялась. Мое будущее представлялось мне неопределенным.
— Мы что-нибудь придумаем, — продолжал Джек. — Ты можешь продать свои драгоценности и снять квартиру. Или стать моделью вроде тех, что на Саут-Бич. Между прочим, мать Стью Стюарта работает в модельном агентстве. Может, я сумею договориться с ней.
Я еще крепче ухватилась за него.
— Не хочу сейчас об этом думать.
— Ну и не думай.
Джек еще немного подержал меня на руках, потом осторожно опустил на матрас.
— Слушай, а как ты спишь? Внутри совсем нет воздуха. Может, затычку выбило?
— А я думала, твоя мама специально дала мне такой матрас, чтобы я себя чувствовала как в камере пыток.
— Вроде темницы в твоем замке? Нет, у мамочки вместо орудий пыток есть слова. Я просто забыл надуть матрас до конца. Сейчас принесу насос.
Джек сходил за насосом, вставил трубку в матрас, и тот стал наполняться воздухом.
— Ну вот, теперь тебе не будет сниться разная чертовщина.
Он повернулся ко мне:
— Прости меня за вчерашнее.
— Ты о чем?
— Я пытался через тебя вызвать зависть у Амбер. Ревность.
Я это знала и, честно говоря, до сих пор немного сердилась на него за это.
— Ну и как? Удалось? — спросила я.
— Удалось, — вздохнул Джек. — И все оказалось полнейшей глупостью. Даже не знаю, что такого я нашел в этой Амбер.
— Я тоже.
— Знаешь, я пойду. Если мамочка проснется, крику не оберешься. Но мы обязательно найдем способ оставить тебя у нас.
Он ушел. Я снова улеглась на матрас. Ощущение было непривычным, но довольно приятным. Еще приятнее было знать, что Джек заботится обо мне. Я уснула. Демоны больше не возвращались.

ГЛАВА 19
ДЖЕК

Даже не знаю, зачем мне понадобилось заглянуть к Талии. У меня возникло какое-то странное ощущение. Конечно, я не поверил ни в какой визит Мальволии или пляски демонов «Джелло». Но почему-то мне понадобилось пойти и проверить, все ли у нее в порядке.
Я чувствовал ответственность за нее. Удивительно. Такое чувство появилось у меня впервые.
Многое изменилось с тех пор, как я встретил Талию. Я продолжал разрабатывать план сада, начатый в самолете. Мне хотелось показать его Талии перед тем, как она уйдет. Но вообще мне очень не хотелось расставаться с ней.
Может, сейчас во мне говорила вина за случившееся на вечеринке. Вполне вероятно, что завтра я все это увижу по-другому. Но сейчас мне не хотелось отпускать Талию.
Сон не шел. Я достал блокнот и продолжил рисовать сад вокруг замка. Я даже включил компьютер и посмотрел в Интернете, какие цветы, кустарники и деревья растут в Бельгии, поскольку она ближе всего к Эфразии. План сада становился все детальнее. Талии я его покажу, а вот кому-то еще — вряд ли.
В три часа ночи сон одолел меня, и я уснул.

Меня разбудил звук работающего пылесоса. Приходящая уборщица пылесосила мою комнату. Часы показывали одиннадцать.
— Простите, — пробормотал я, натягивая одеяло, и только тут обнаружил, что завалился спать одетым.
Перед глазами замелькали события вчерашнего вечера: Талия, Амбер, конфеты «Джелло», пиво, картофель по-французски, разные «любит — не любит», связанные с Амбер. Все это можно было бы отнести к похмелью, но я вчера не пил. Я почти слышал, как у меня в голове смеются демоны «Джелло».
Глупости! Нет никаких демонов. Они были плодом воображения Талии.
Она наверняка встала раньше меня. После трехсот лет сна вряд сохраняется желание поваляться в постели.
Но если она проснулась, значит, успела пообщаться с моими. Хорошо, если только с Мерилл. А если и с мамочкой тоже? Я представил, как она рассказывает им про подготовку к балу по случаю своего шестнадцатилетия, про злую ведьму Мальволию и про то, как эта Мальволия ночью заявилась к нам в дом.
Обычно мать не очень-то обращала внимание на моих друзей, но такой рассказ она не пропустит мимо ушей. Хуже всего, если Талию потянет рассказать и про вчерашнюю вечеринку, про пиво и конфеты. О последствиях лучше не думать.
Еще меньше мне хотелось думать о последствиях ее рассказа про знакомство с Робертом.
Я выскочил из кровати и бросился вниз, на ходу застегивая рубашку. Возле гостиной я остановился и замер.
— Моя гувернантка не позволяла мне читать эту книгу. Представляете? Говорила, что это произведение недостойно глаз юных девиц. Но я пробралась в библиотеку, вынесла книгу и спрятала у себя под матрасом. Боюсь, мое поведение было дурным.
— Дурным? — переспросила моя мамочка. Этим тоном она говорила со своими приятельницами по Молодежной лиге. — Как можно запрещать детям читать «Дон Кихота»? Это же классика.
— Я полагаю, это из-за Дульсинеи, которая была женщиной... сомнительной репутации. Гувернантка не позволяла мне читать и «Кентерберийские рассказы». Но зато я изучала «Государя».
— Макиавелли? Странное произведение для молодой девушки, — удивилась моя мать.
— Но ведь оно посвящено дипломатии. И потом, оно мне помогло совершенствоваться в итальянском.
— Так ты читала его по-итальянски? — восхитилась мамочка.
— У Талии был и итальянский учитель рисования, — встряла Мерилл. — Как его звали?
— Карло Маратти. Только я оказалась никудышной ученицей.
Они говорили о книгах. Моя мать обожает говорить о книгах. Но Талия старше ее на триста лет и не знает многих книг, появившихся за это время. А в ее время даже Библия короля Якова считалась новой!
— Я в колледже была первой по литературе, — вздохнула мамочка. — А Мерилл читает только комиксы, и мне ничего с нею не сделать.
— Мам, ну сколько повторять? Это не комиксы, а манга.
— Джек — тот вообще ничего не читает.
— Джек, он... Ведь он больше любит путешествовать и проводить время на природе?
— Не знаю.
— Он мне тут рассказывал, как ему нравятся... растения.
Я громко кашлянул. Мне вовсе не хотелось, чтобы Талия выдавала мои глубочайшие секреты.
— Доброе утро, соня, — приветствовала меня Талия.
— А мы гадали, в какое время ты проснешься, — слегка улыбаясь, сказала мать. — Кстати, тебе известно, что Талия говорит на четырех языках и прочла по-французски сказки «Тысячи и одной ночи»?
Талия, сама скромность, опустила глаза.
— Ничего особенного. Ведь меня обучали дипломатии.
И обучили! Настоящая дипломатка, если сумела очаровать мою мамочку. Я встал рядом с Талией.
— Кстати, после завтрака можно будет съездить на Саут-Бич, навестить модельные агентства.
Мерилл фыркнула.
— Джек, мы завтракали несколько часов назад, — сообщила мать.
— Твоя мама угостила меня очень вкусным блюдом. Называется блины. Чем-то напоминают бретонские лепешки.
— Слушай, если я не ошибаюсь, последний раз мама пекла блины, когда мне было лет пять. Что это на нее нашло?
Талия пожала плечами:
— Иногда достаточно учтиво поговорить с людьми — и это приносит свои плоды.
Дипломатка!
— Я думаю, Талия поможет мне с французским, — пропищала Мерилл.
— Exactement, — ответила Талия. — И начнем с того, как будто ты пригласила меня домой и представляешь своей замечательной семье. Тебе стоит поучиться говорить.
— Наверное, — промямлил я.
Странно. Талия совсем не ведьма, но всех успела подчинить своим чарам. Мерилл перестала изъясняться междометиями, мамочка вспомнила про блины, а я... я совершенно забыл про Амбер.

ГЛАВА 20
ТАЛИЯ

Машина ехала по мосту. Вода по обеим сторонам была синей, и это сразу напомнило мне цвет бабушкиных сапфиров, а еще — вид из окон замка. Как-то там идет жизнь без меня? Горюют ли по поводу моего исчезновения?
Солнце, отражавшееся от воды, больно резало глаза, и я перестала смотреть вниз.
— Значит, фотомоделью называют человека, который надевает на себя разную одежду и его в ней фотографируют? — спросила я Джека.
— Угу, — коротко ответил он.
— И за это им платят деньги?
— Кучу денег. Просто сумасшедшие деньги.
— Это унизительное занятие, — заявила с заднего сиденья Мерилл.
Похоже, она заняла место госпожи Брук и решила охранять мою нравственность.
— Не говори чего не знаешь, — бросил сестре Джек.
— А вот и знаю. Я читала книгу про девушку. Она устроилась моделью, а потом ее заставили позировать обнаженной!
— Это правда? — спросила я.
— Мало ли чего писатели насочиняют? В приличных агентствах такого не бывает.
— А вот и бывает! — стояла на своем Мерилл.
Честно говоря, мне вообще не хотелось позировать. Но как еще остаться здесь? Если, конечно, я захочу остаться.
Мы въехали в ту часть города, где улочки были узкими и людными, а дома покрашены в яркие цвета.
— Какое обилие цветов! Синьор Маратти был бы в восторге.
— Кстати, а ты знаешь, что этот Маратти жил в семнадцатом веке? — спросила Мерилл. — После того как ты рассказала мне про своего учителя, я погуглила его имя.
Я не представляла, какое действие скрывалось под словом «погуглить».
— Да, синьор Маратти был...
Тут Джек очень вовремя уперся мне локтем под ребра.
— Я хотела сказать, синьор Маратти был потомком того художника. У итальянских мастеров встречаются целые династии.
Кажется, такое объяснение вполне устроило Мерилл.
Еще я узнала, что в стране Джека бывает сложно найти место, чтобы, приехав куда-то, поставить свой автомобиль. Вот и сейчас Джек исколесил несколько улиц, пока не отыскал парковку.
— Здесь и остановимся, — сказал он.
— Я с вами не пойду, — сообщила Мерилл, заметившая на скамейке довольно привлекательного молодого человека в весьма откровенном купальном костюме. — Посижу, порисую.
Я засмеялась.
— Ты будешь работать с негативным пространством? Или с позитивным пространством того юноши?
— С обоими, — сказала Мерилл и пересела на переднее сиденье.
Мы с Джеком отправились к зданию модельного агентства. Мне сразу бросилось в глаза, что все женщины в Саут-Бич невероятно высокие и столь же непомерно худые. Возможно, они пережили голодные годы или эпидемию скарлатины. Я пыталась разглядеть следы сыпи на их груди и животе (естественно, эти части были выставлены па всеобщее обозрение), но ничего не заметила. Более всего меня удивило, что они ничуть не страдают от своей худобы и даже гордятся ею.
Наконец мы подошли к двери с надписью: МОДЕЛЬНОЕ АГЕНТСТВО «УИНИФРЕД».
— У меня была кузина по имени Уинифред, — сказала я Джеку. — Виконтесса.
— Замечательно. Только, пожалуйста, не рассказывай об этом в агентстве.
Мы вошли. Мое внимание сразу привлекло дерево, растущее в кадке. Рядом находилась дверь со стеклянными створками. Они были раскрыты. Джек завел меня внутрь небольшой комнатки и нажал кнопку. Створки закрылись, а когда открылись снова, никакого дерева уже не было.
— Мы переместились в другой город? — спросила я.
Неужели во время Джека и это возможно? Он усмехнулся:
— Я бы хотел так перемещаться. Но пока мы поднялись лишь на десяток этажей.
За окном ослепительно синело небо. Сейчас мы были к нему ближе. Я посмотрела вниз. Люди и машины казались совсем маленькими. У меня закружилась голова.
— Не бойся. Эта штука называется лифт. Удобно. Раз — и ты на нужном этаже. А иначе нам пришлось бы топать по лестнице.
Джек ввел меня в какое-то помещение.
— Здравствуйте. У нас назначена встреча с Ким Стюарт, — сказал он и назвал наши имена.
Молодая женщина, сидевшая за письменным столом (она тоже была высокой и худой), даже не взглянула в нашу сторону и лишь бросила:
— Присядьте.
Вскоре в эту же комнату вошел молодой человек. Его походка была танцующей, словно он находился не на работе, а на балу. Но еще сильнее меня поразили его светло-зеленые волосы. Помню, еще маленькой девчонкой я часто думала: а есть ли в других странах люди с разноцветными волосами? Оказалось, что есть. Зеленовласый юноша провел нас в другую комнату со сверкающим белым полом и обилием окон. Я давно обратила внимание: во времени Джека все окна обязательно имеют стекла. У нас оконное стекло стоило очень дорого, и его могли позволить себе только богатые люди.
— И кто из вас хочет быть моделью?
— Эта девушка, — ответил Джек, указывая на меня. — Простите, а вы кто?
Молодой человек взглянул на Джека так, будто тот задал ему неприличный вопрос, но все же ответил:
— Я — Рафаэль. Правая рука миссис Стюарт.
Потом он стал разглядывать меня с ног до головы. Мне стало холодно и стыдно, словно я стояла совершенно голая. Мне хотелось закрыться руками, но я боялась пошевелиться под взглядом этого Рафаэля.
— Нет. Спасибо, — наконец сказал он.
Я не поняла, к кому из нас он обращается и о чем говорит.
— В настоящее время мы не можем вас взять. Спасибо, что нашли время приехать сюда.
Он повернулся, намереваясь уйти. Не знаю почему, но я была обрадована его отказом. Если меня каждый раз будут так рассматривать, честное слово, лучше работать в автомобильной закусочной, чем в модельном агентстве.
— Постойте, — сказал ему Джек. — Но у нас была назначена встреча не с вами, а с Ким Стюарт.
— Ким поручает мне делать отбор, чтобы она не тратила время на неподходящих кандидатов.
— Почему вы считаете ее неподходящей? — не унимался Джек.
— Джек! — Я дернула его за рукав. — Нам лучше уйти.
Зеленовласый молодой человек снова повернулся к нам. Он глядел куда-то вбок. У себя в замке я не потерпела бы такого обращения с принцессой. Но, как я уже не раз убеждалась, учтивость в нынешнее время перестала быть обязательной.
— Ну, если говорить с жестокой прямотой... — Он по-прежнему избегал глядеть на нас. — Ваша девушка слишком низкорослая. И слишком толстая.
— Толстая? — одновременно воскликнули мы с Джеком.
— Вот это... — Он подошел ближе и провел рукой в непосредственной близости от моей груди. — Об этом вообще не может быть и речи. У нас есть модель по имени Тайра. Ее грудь меньше вашей, но и то ей приходится тщательно упаковывать свои округлости. Некоторые модельеры отказываются с ней работать из-за ее бедер. А они тоже меньше ваших.
— По-вашему получается — у девушек не должно быть ни груди, ни бедер, — ехидно усмехнулся Джек. — Но грудь и бедра — самое красивое в женской фигуре.
Рафаэль поморщился:
— Это ваше мнение. Но агентство не выживет на соблазнительных купальниках, а высокая мода диктует свои законы. И они не совпадают с пристрастиями озабоченных подростков. Попробуйте обратиться в «Плейбой».
Я ничего не поняла. При чем тут какие-то подростки? И чем они озабочены?
— Нет уж, спасибо, — покачал головой Джек.
— К сожалению, я сказал вам не все. Взять хотя бы волосы вашей девушки.
Он бесцеремонно тронул рукой мою прядь, словно это был парик.
— Времена локонов в стиле «Домика в прерии» безвозвратно прошли. Да и с кожей у нее проблемы.
— Чем вас не устраивает моя кожа? — не выдержала я.
— Она какая-то... странная. Вы когда-нибудь пользовались увлажняющими средствами? Такое ощущение, что вы не применяли их лет десять.
Лет триста!
Дверь распахнулась, и в комнату влетела Мерилл.
— Джек! Ты здесь?
В стенах родного дома неуклюжесть Мерилл не так бросалась в глаза. А здесь... Эти болтающиеся худосочные руки, похожие на веревки. Тонкие ноги, которые она постоянно изгибала. Эти зубы с металлическими обручами, нечесаные волосы и обилие веснушек на щеках. Уж если здешний «вершитель приговоров» Рафаэль посчитал уродливой меня, какие жестокие вещи он скажет этой несчастной девочке?
Мерилл уперла руки в несуществующие бедра и заявила:
— Джек, пора двигать. Ты забыл оплатить стоянку, а там коп поблизости ошивается.
Джек стал рыться в карманах, но ничего оттуда не достал.
— Идемте, — бросил он нам.
Я с громадным облегчением пошла за ним.
— Постойте!
Зеленовласый человек догнал нас.
— А это кто? — спросил он, указывая на Мерилл.
— Моя младшая сестра.
— Она обворожительна. Такая свежая! Такая... костлявая! Вот этот типаж мы можем использовать.
— Для чего? — скорчила гримасу Мерилл.
— Ее? В качестве модели? — удивился Джек.
— Да. Разумеется, нужно убрать металл изо рта и веснушки с лица. Но это все решаемо. А так — просто загляденье. Вы посмотрите на ее грудь. Это же совершенно мальчишеская грудь!
Мерилл глядела в пол. Волосы закрывали лицо.
— Ну да, — пробормотала она.
— Так это же совершенство! — продолжал восторгаться Рафаэль.
— Нет, спасибо, — засмеялась Мерилл.
Но невзирая на ее ухмылку, я чувствовала, что она польщена. Чему тут удивляться? Удивляться нужно было мне. Этот странный юноша с зелеными волосами заявил что я, принцесса Талия, которую феи наделили безупречной красотой... не подхожу под их нормы, а угловатая плоская девочка — само совершенство.
Однако Мерилл не забывала, зачем сюда пришла.
— Джек, ты слышал? Они сейчас увезут твою машину на спецстоянку.
Мы покинули владения Рафаэля и стали спускаться по лестнице (я все-таки боялась лифта). Мерилл шла впереди, пятясь задом.
— Нет, вы только послушайте! — не могла успокоиться она. — «Вы посмотрите на ее грудь. Это же совершенно мальчишеская грудь!» Он просто спихнутый!
— Я так не думаю, — сказала я, когда мы спустились и вышли на улицу.
В дверях я столкнулась с невероятно высокой и костлявой молодой особой — наверняка моделью. Она наградила меня презрительным взглядом.
— Ты — очень привлекательная девочка, — ободрила я Мерилл.
Она скорчила гримасу, но потом довольно заулыбалась.
— Дженнифер с Габи поплохеет, когда они узнают... Да, а что он сказал тебе?
— Что я слишком толстая.
— Ты не шутишь?
— Они там все повернутые, — поморщился Джек — Даже не понимаю, почему так изменились каноны красоты. На картинах, которые я видел в Европе, многие женщины просто жирные.
Я знала, о каких картинах шла речь. Его слова меня задели.
— Знаешь, я тоже не сошла с полотна Боттичелли!
— Я не это имел в виду.
— А что?
Он начал что-то говорить, потом махнул рукой:
— Я хотел сказать, что ты — настоящая красавица, а они просто свихнулись на своей «высокой моде». Давай поищем другое агентство.
— Что-то не хочется, — призналась я.
— О'кей. Тогда поедем на пляж.
— Только сначала заплати за стоянку, — напомнила брату Мерилл.

Мы перешли дорогу и оказались на пляже. Там было очень людно. Я почти привыкла, что во времени Джека обнажение тела не считается чем-то постыдным и достойным осуждения. Меня теперь удивляло другое: в этом веке загар стал признаком красоты. Люди мучились под обжигающим солнцем, чтобы придать своим телам бронзовый оттенок. В наше время загар говорил о принадлежности к низшему сословию. Но даже у крестьян загорелыми были только лицо и руки.
Мы нашли свободное местечко. Джек разделся, и я невольно залюбовалась им. Одно могу сказать с уверенностью: он действительно красив и ладно сложен.
Мерилл уговорила меня надеть майку и шорты. Это позволяло Джеку разглядывать мое тело, что он делал уже не раз. Он расстелил покрывало. Я уселась в удобной позе и стала любоваться океаном. Точнее, делать вид, что любуюсь. Мерилл села рядом. Она рисовала небо. Джек тоже что-то чертил в альбоме, похожем на альбом сестры. Мне хотелось спросить, но я не решалась. Постепенно океанский простор вытеснил из головы все прочие мысли. Водная гладь успокаивала. В Эфразии для меня не было места привлекательнее, чем морское побережье. Я помнила каждое возвращение отца из дальних путешествий.
Опять мысли привели меня к отцу!
На берег накатывали легкие волны. Их шум навевал сон. Мне захотелось спать. Спать.
И вдруг пространство вокруг меня свернулось в странный кокон, а я оказалась в середине. Волны поднялись до облаков, и из них вышла Мальволия. Ее темный силуэт отбрасывал длинную тень на песок.
— Ну что, принцесса? По-прежнему не везет в любви?
Я взглянула на Джека. Он смотрел на меня. Точнее, рассматривал мои ноги. Он откровенно восхищался мною.
Мальволия прочла мои мысли.
— Как же! Парень засмотрелся на красивую девчонку. Редкость, да и только, — засмеялась она. — Но любовь... настоящая любовь — это совсем другое.
Мне требовалось время. Побольше времени. Я знала, что сумею заставить Джека меня полюбить.
— Ты должна была пробудиться от первого поцелуя своей настоящей любви. Этого не произошло, а потому тебе пора отправиться со мной.
Нет! Она не могла забрать меня отсюда. Не сейчас.
— Идем со мной.
Вокруг вздымались волны. Облака потемнели. Я видела протянутую руку Мальволии, слышала ее увещевающий голос:
— Идем со мной. Вскоре ты убедишься, что я права. Ты же знаешь: он тебя не любит.
Да, она права. Джек меня не любит и никогда не полюбит.
— Тогда что тебе здесь делать? Зачем оставаться, если он никогда тебя не полюбит?
Не для чего.
— Да, не для чего. Родная семья тебя ненавидит, королевство разрушено. Принцесса, для чего тебе дальше жить?
Не для чего.
— Идем со мной.
Рука Мальволии была все ближе.
— Я пойду с тобой.
Я встала с покрывала и шагнула к ее руке.
— Талия!
Я сделала еще шаг.
— Талия!
Я оглянулась. Джек меня звал. Волны, облака и Мальволия сразу исчезли, будто их умчал вихрь. Теперь рядом был только Джек. Он озадаченно глядел на меня.
— Куда ты шла?
Я сообразила, что шла к воде. Мальволия бесследно исчезла.
— Мне захотелось... смочить ноги.
— Тогда вначале надо снять туфли.
Он встал на колени, будто собирался просить моей руки. Нет, он всего лишь развязал шнурок сначала на одной туфле, затем на другой. Мне вспомнилась сказка моего времени про девушку, которую звали Золушкой. Однажды она отправилась на бал в хрустальных башмачках. Только вряд ли Джек знает эту сказку. Наверное, за триста лет она давно забылась. Но когда его рука коснулась моей лодыжки, я вся задрожала. И это — на жарком солнце!
— Идем вместе, — сказал Джек и встал.
Он взял меня за руку и повел к сапфировым волнам.
Сможет ли Джек меня полюбить? И смогу ли я его полюбить, прежде чем Мальволия осуществит свой замысел?

ГЛАВА 21
ДЖЕК

— И что теперь? — спросила Талия, когда мы возвращались с Саут-Бич. — Если я недостаточно красива, чтобы быть моделью...
— Ты потрясающе красива, — сказал я.
— А тебе все равно не понравилась бы эта работа, — успокоила ее Мерилл. — Модели — дуры набитые и завистливые.
Между прочим, после комплимента придурка Рафаэля моя сестрица удосужилась причесаться и все время смотрелась в зеркало заднего обзора.
— Но чем еще я могу заниматься? — захныкала Талия.
— Ты говоришь на четырех языках, — напомнила ей Мерилл. — Разбираешься в искусстве и, В общем-то, настоящий эксперт по части дипломатии.
— Только для шестнадцатилетней девчонки, у которой нет аттестата средней школы, найти такую работу практически невозможно, — сказал я.
Когда мы ехали по мосту, Талия пристально смотрела на воду.
— Какая у вас синяя вода. Совсем как сапфиры на бабушкином ожерелье. Когда я была маленькая, иногда тайком пробиралась в мамины покои и примеряла это ожерелье. И мечтала: вот вырасту и буду его носить. Но вряд ли это случится. Наверное, мне нужно вернуться в Эфразию, — вздохнула она, взглянув на меня.
— Куда? — насторожилась Мерилл.
— Домой, — сказала Талия. — В... Бельгию.
— А зачем ты вообще оттуда уехала? Мы с Талией переглянулись.
— Это долгая история.
Я выразительно на нее посмотрел. «Только не вздумай рассказывать это Мерилл».
— Я нарушила правило, — сказала Талия, сумев вместить весь рассказ в одно предложение. — Это вызвало ужасные последствия. Мой отец невероятно на меня рассердился. Он сказал, что лучше бы я не появлялась на свет.
— Ну, жесть, — резюмировала Мерилл. — И что за правило? На танцы сбежала? Или в школе экзамен провалила? Нет, с твоей головой экзамен не провалишь.
— Нет, не это, — сказали мы с Талией.
— Отправилась на пикник с каким-нибудь парнем? — продолжала гадать Мерилл.
— Я не могла покинуть дом. За мной постоянно следили, чтобы я не укололась о веретено.
Я снова выразительно поглядел на нашу гостью.
— Это такое выражение у нас, — быстро нашлась она. — За мной следили, чтобы не пострадала моя... репутация.
— Может, ты разбила родительскую машину? — не успокаивалась моя настырная сестрица.
— Нет, что ты, — засмеялась Талия.
— Курила «травку»? Напилась?
— Нет, и хватит приставать к Талии, — отрезал я.
Но Мерилл, которой сегодня сделали комплимент, не обращала на меня никакого внимания.
— Надеюсь, ты никого не убила?
— Мерилл! Она же приличная девушка!
— А знаешь, чего только Джек не вытворял! Все, кроме убийств. И родители его каждый раз прощали.
— Это правда? — оживилась Талия.
— Однажды Джека с Трэвисом сцапала полиция. Они бросались яйцами в машины на Восемьдесят второй улице. Самое смешное — в одной из машин, которую они обстреляли, ехала президент маминого садового клуба.
— Мерилл, рассказывай про свои подвиги!
— Представляешь, Талия. Полночь — вдруг звонок в дверь. Мамочка в халате пошла открывать. На пороге двое копов. Ну, полицейских. Им позвонила кассирша из супермаркета. Двое мальчишек купили у нее десять дюжин яиц. Она сомневалась, что яйца пойдут на суфле для школьного праздника, и на всякий случай сообщила в полицию.
— Мерилл, ты заткнешься?
— Вы с Трэвисом бросались едой в проходящие машины? — спросила Талия.
— Обыкновенными яйцами, — пожал я плечами. — Все мальчишки любят это делать.
— Но сто двадцать яиц могли бы спасти от голода десять семей. Особенно зимой, когда с едой плохо. Ты представляешь, сколько кур должны были потрудиться, чтобы снести сто двадцать яиц?
— В самом деле, Джек, — спросила сияющая Мерилл. — Ты сосчитал кур?
— Это невероятно расточительно и крайне неразумно — уничтожать пищу. Да еще портить чужую собственность, — продолжала Талия.
— Так это же мой братец — мистер Безмозглый Расточитель.
— Пойми, я не отнимал эти яйца у голодных, — попытался объяснить я Талии. — У нас в стране не бывает голода. Иногда яйца перележат свой срок — их все равно выбрасывают. И потом, я за них заплатил.
Раньше мне в голову не приходило, что яйца для кого-то могут быть основной едой. А Талии это виделось по-другому. Странно, даже мои родители не говорили мне, что я испортил еду.
— В общем, согласен: это была глупая затея.
— Очень глупая, — согласилась Талия.
— Если бы это была его единственная глупость, — по-взрослому вздохнула Мерилл. — А родители вечно его прощают.
— Прощают? — засмеялся я. — Они даже не замечают, что я делаю. У них на меня нет времени.
— Все-то они замечают, — возразила Мерилл. — Была бы твоя комната рядом с их спальней, ты бы слышал. Только и разговоров, что о тебе. Спорят, отправить ли тебя к подростковому психологу или в военную школу.
— В военную школу?
От этих слов меня пробрала дрожь.
— А миссис Оуэне — президент садового клуба... ну, та тетка, чью машину обгадил Джек... она каждый раз спрашивает мамочку, оказала ли она своему дорогому сыночку «помощь, в которой он нуждается и которую заслуживает». Мать как-то сказала: каждая встреча с миссис Оуэне — как пощечина.
— Могу себе представить, — вздохнула Талия. — Бедная ваша мама.
— Ну сколько можно говорить о том, что было давно? — не выдержал я. — И уж если ты решила рассказать о моих ляпах, давай вспомни и свои.
Зачем этой малолетней дуре понадобилось выставлять меня перед Талией полным кретином? Я бы не стал позорить Мерилл перед ее подругами. Конечно, если бы у нее были подруги.
— Меня копы не сцапывали.
— Мала еще. Подожди, доживешь до моих лет. И потом, ты учишься на моих ошибках. Спасибо бы сказала.
— А ты горд тем, что служишь мне дурным примером?
— Успокойся!
Раньше мне Мерилл про это не рассказывала. Я всегда думал, что родителям на меня наплевать. Главное, чтобы я не мешался у них под ногами. Неужели я настолько ошибался?
— Родители тебя простят, — с уверенностью сказала Талии Мерилл. — Тут, знаешь, по телику показывали чувака. Прямо шкаф. Убил в супермаркете не то кассиршу, не то дежурную по залу. Видеокамеры все записали. Не отвертишься. Так его мамочка слезы размазывала. Говорила: «Быть такого не может. Мой сынок — смирный. Мухи не обидит...» А если ты родительскую тачку не разбивала и никого не убивала, они тебя обязательно простят.
Талия смотрела в окно. Мы пересекли мост, и смотреть было особенно не на что: по обеим сторонам тянулись серые здания офисов. Мне вспомнился замок и красивая природа Эфразии.
— Джек, ты тоже думаешь, что они меня простят? — спросила она.
— Не знаю.
Я вспомнил, как отец кричал на Талию. Хоть и единственная дочь, но королевство она ему разрушила. Но может, Мерилл права (впервые завею жизнь)? Может, родители действительно простят Талию? Если принц не разбудил ее раньше, время все равно упущено, и им придется приспосабливаться к новым условиям жизни. Наверное, первая злость прошла, и теперь они гадают, куда принцесса подевалась. А ведь у них ни телефона, ни электронной почты. Даже радио нет. Для них она словно провалилась в черную дыру. Но мне не хотелось, чтобы Талия уезжала.
Поначалу она меня немного раздражала. Даже в тупик загоняла. Но это оттого, что она не похожа на других. Таких девчонок я еще не встречал. Чтобы всерьез задуматься о каких-то яйцах...
Если она уедет, я буду скучать.
Может, я рассуждал эгоистично. Но я сказал:
— Я пока не знаю. Но у нас еще есть шесть дней, и ты как следует все обдумаешь.
— Наверное, ты прав, — согласилась Талия.

ГЛАВА 22
ТАЛИЯ

Я — трусиха. Трусливая трусиха, полная трусости.
Часть меня признавала справедливость слов Мерилл. Эта часть хотела сообщить родителям о себе и вернуться домой, чтобы их успокоить.
Но что касается остальных частей — они были не настолько уверены, что отец мне все простит. Мать Джека — добрая и отзывчивая женщина. Вероятно, таков же и его отец. Но они — люди другого сословия. Им не приходилось силами всего народа оберегать их сына от беды. Все беды в жизни Джека случались по его вине, из-за его легкомысленных ошибок. И сколько бы яиц он ни бросил в проезжающие машины, это не разрушило его семью, не говоря уже о государстве.
Обо всем этом я говорила Джеку, когда мы ели картофель по-французски и выпалывали сорняки. По моей просьбе мы поехали в сад, который Джек помогал создавать, будучи... бойскаутом. Нынче сад являл собой печальное зрелище. Там властвовали сорняки и колючки. Цветов было совсем мало. Но с нашей помощью все вокруг чуть-чуть преобразилось. Я даже потрогала руками землю! Джек был прав: она пахнет чистотой, как и воздух. Поработав час, мы пошли в близлежащий «Макдоналдс» и запаслись большими порциями картофеля по-французски. Обожаю эту еду!
— Кто знает, вдруг Эфразия перестала быть государством? — сказала я, вытаскивая длинный стебель сорной травы. — А если нет государства, мой отец — больше не король. Такого он мне ни за что не простит.
— Может, он придумает себе другое занятие, — сказал Джек. — Скажем, пойдет на компьютерные курсы.
Но я видела: Джек сам не верил тому, о чем говорил.
На другом конце парка дети во что-то играли. Одна половина ребят была в рубиново-желтых рубашках и штанах, а другая — в изумрудно-оранжевых. Они перебрасывали пятнистый мяч через ветку, стараясь помешать противникам завладеть этим мячом.
В замке я часто стояла у окна и смотрела за играми крестьянских детей. Нет, они не играли целыми днями. С ранних лет им приходилось помогать семье. Мальчики работали с отцами на поле. Девочки доили коров и собирали яйца из-под кур. Но когда работа была сделана, взрослые разрешали им поиграть. Они бегали с веселыми криками, а я вздыхала и завидовала им.
В саду росло большое дерево с корой, покрытой мхом.
— Слушай, научи меня влезать на дерево! Я никогда не лазала по деревьям.
Джек повернулся к дереву:
— Туда не так-то просто влезть.
— Что, даже тебе?
— Нет, я-то могу.
— Так покажи мне, как это делается. Я сильнее, чем кажусь.
Он кивнул, и мы пошли к дереву.
— Прежде всего, нужно научиться цепляться. Проще всего цепляться за ветки. Но здесь внизу веток нет. Значит, нужно хвататься прямо за кору, за все ее неровности и выступы. Когда уцепишься руками, ищи, куда можно поставить ноги.
Я попробовала. Оказалось, это труднее, чем я думала.
— А вдруг я упаду?
— Я буду сзади и сумею тебя поймать.
Это мне помогло. Я нашла в коре выступ, затем другой, и ухватилась за них руками. Потом чуть подтянулась и поставила ноги.
— Хорошо, — похвалил Джек. — Теперь ты можешь дотянуться до ветвей. Влезь на ближайшую к тебе ветку. Потом на следующую.
Я влезла. Влезла! И сама удивилась, что уже сижу на ветке.
— Лезь дальше, — подзадорил меня Джек.
Теперь меня было не остановить. Я лезла все выше и выше. Вскоре я забралась так высоко, что видела весь сад. От высоты немного кружилась голова. Джек карабкался следом. Наконец я достигла ветки, забираться выше которой мне было страшно. Там я села, прислонилась спиной к стволу и посмотрела вниз.
Ветка слегка покачивалась. Голова кружилась, но я была довольна собой. Ну и пусть меня не взяли в модели. Пусть Мальволия стремилась меня поймать. Я научилась лазать по деревьям! И я могу делать это вместе с Джеком.
Он тоже выбрался и сел на соседней ветке.
— У тебя получилось.
— Да.
Мы сидели и смотрели на играющих детей.
— Как ты думаешь, почему все произошло именно так? — спросила я.
— Что?
— Почему именно ты нашел дорогу в Эфразию? Ведь многие могли проникнуть через ежевичный лес. Запастись этими... бензопилами и проделать дорогу. Почему меня разбудил ты?
— Я уже извинялся перед тобой за то, что я не принц.
— Я не об этом. Как все странно получилось. Если бы вы с Трэвисом не попали в Бельгию, если бы вам не надоели экскурсии, если бы вы не решили сбежать на пляж, если бы не сели не на свой автобус... я бы, наверное, до сих пор спала. А может, меня нашел бы какой-нибудь бельгийский парень, и я бы не попала сюда.
— Цепочка случайностей — вот как это называется.
— Да. Ты знаешь легенду о короле Артуре и мече, вонзенном в камень?
— Я видел фильм с Кирой Найтли. Но там не было эпизодов с камнем. Там эта актриса красовалась в доспехах. Она играла Гиневру.
«Гиневра в доспехах? Очень интересно!» — подумала я.
Мне показалось, что Джек почти не знает этой легенды, и я стала рассказывать:
— Отец Артура умер, когда тот был еще маленьким. Мальчика вырастил рыцарь, сэр Эктор. Никто не знал, что Артур — наследник престола. И вдруг однажды во дворе возле церкви появился камень. Оттуда торчал сверкающий меч. А на камне золотом было написано: «Кто вынет меч из этого камня, тот и станет законным королем всей Англии».
Я немного поболтала ногами (что мне запрещалось в детстве) и продолжала:
— Многие рыцари пытались вытащить меч, но у них ничего не получалось. И тогда решили устроить рыцарский турнир, после которого каждый желающий мог попытаться извлечь меч из камня. Сэр Эктор отправился на турнир со своим сыном Каем. Артур тоже поехал. Но когда настало время состязаний, Кай вдруг увидел, что его меч сломан. Он попросил Артура съездить в замок и привезти другой. Артур поехал, но никак не мог отыскать подходящий меч. Тогда он вспомнил про меч в церковном дворе. Обычно возле камня стояли стражники. Но в тот момент во дворе было пусто. Артур думал только о том, чтобы найти подобающий меч для своего брата (он считал Кая братом). Он взялся за рукоятку и вытащил меч из камня.
Я очень любила эту легенду.
— Не понимаю, почему ни у кого не получалось, а у Артура получилось? — спросил Джек.
— Потому что ему было суждено стать королем. Судьба. Джек, ты веришь в судьбу?
— Не знаю.
— А разве ты сомневаешься, что это судьба привела тебя в замок? Может, тебе было суждено разбудить меня?
Я ждала его ответа. Если он поверит в судьбу, то поверит и в то, что сам является моей судьбой. Я сидела, подставляя лицо ветру. Дети закончили свою игру. Вдруг кто-то из них заметил, что сад преобразился.
— Надо же, а там сорняки выпололи, — удивился один мальчик.
— Круто, — подхватил другой.
Я ждала, что скажет Джек.
— Не знаю, — наконец сказал он.
— Ты не знаешь?
Слова вылетали из меня, как пушечные ядра. Услышав их, несколько юных игроков задрали головы.
— Но что ты думаешь по этому поводу? Ты ведь должен что-то думать. Не постоянно, но хоть время от времени!
Бесполезно! Напрасно я верила, будто Джек — моя любовь и моя судьба. Он совершенно не думает обо мне. Я видела, как увлеченно следил он за игрой в мяч. Игра была ему интереснее меня.
— Забудь об этом. Я спросила просто так.
— Но ты же помешала мне договорить. Я хотел сказать, что не уверен насчет судьбы. Я даже не знаю, существовал ли такой король Артур или все это — пустая выдумка.
Я вздохнула, и не потому, что обожала роман «Смерть Артура», а потому, что Джек совершенно не понимал, о чем я говорю.
— Но зато я точно знаю: после встречи с тобой все изменилось. Я сам изменился. Мне нравится сидеть здесь, на дереве. Сколько раз я хотел сюда поехать, и постоянно что-то мешало. На разные дурацкие вечеринки время находил, а на то, чтобы съездить сюда, не мог. Ты заставила меня вспомнить про этот сад. Я не знаю, было ли мне суждено тебя разбудить, или это просто обыкновенное везение. Но я рад, что разбудил тебя.
— Ты рад?
Он кивнул.
— Помнишь, я говорил тебе, что не хочу подчиняться воле отца? Но я знал, что все равно сделаю так, как надо ему. Брошу этот колледж, поступлю в университет, который он одобряет. Там буду отличником по тем предметам, которые он считает важными. Потом пойду к нему работать и снова буду делать то, что он скажет. И однажды проснусь и пойму: мне уже шестьдесят лет, а я еще не принял ни одного самостоятельного решения.
Он говорил тихо. От него пахло землей. Ее запах смешивался с запахом ветра, и оба запаха были очень чистыми.
— А теперь? — спросила я.
— А теперь я, наверное, этого не сделаю.
Здесь Джек должен был бы сказать, что это я изменила его жизнь и что он любит меня. Но он этого не сказал. Слишком застенчив? Или слишком молод для таких слов? А может, ему страшно после истории с Амбер?
Или все гораздо проще и он меня не любит?
Самое ужасное, что я уже влюбилась в него и продолжала влюбляться все сильнее. Но мои чувства ничего для него не значили. Что же получается? Я, принцесса Талия, влюбилась в парня, который не отвечает мне взаимностью?
Телефон Джека подал сигнал. Он полез в карман, достал телефон, нажал на кнопки и сказал:
— Нам пора домой. Мерилл прислала эсэмэску. Отец приезжает, и у нас будет семейный обед.
— Неужели? — спросила я, пытаясь загнать поглубже снедавшие меня мысли. — Я давно хотела познакомиться с ним. Да и ты сможешь обговорить с отцом кое-какие вопросы.
«Кое-какие вопросы» — это надежды и устремления Джека. Мне ли говорить об этом, когда я убежала от своего отца? И все же мне казалось, что тем, кто не родился в королевской семье, легче достичь понимания. Возможно, в семье Джека существует давняя традиция и сыновья наследуют путь отцов. Но выбор рода занятий разительно отличается от престолонаследия. Нарушив традицию, Джек огорчит лишь своих близких, а не все королевство.
— Обговорить? — усмехнулся Джек. — Может быть. Слезть сумеешь?
Я посмотрела вниз, и голова опять закружилась.
— Думаю, да, — сказала я.
— Если упадешь, я тебя поймаю. Или можешь падать прямо на меня.
Джек слезал первым. Я за ним. Слезать было труднее, но обошлось без приключений. Когда мы достигли земли, я спросила:
— А что такое садовый клуб?
— Какой еще садовый клуб?
— Помнишь, Мерилл рассказывала, что среди машин, которые вы обстреливали яйцами, была машина президента маминого садового клуба?
Джек кивнул.
— Клуб для женщин, которым нравится работать в саду.
— Так значит, твоя мама любит растения?
— Наверное.
— И ты никогда не говорил ей, что тебя тоже интересуют растения?
— Никогда... — Он заерзал на месте. — По-моему, ей все равно. Отцу хочется, чтобы я занимался его делом. Он в семье главный.
— Тогда ты не знаешь первейший секрет женщин! — засмеялась я.
— Какой еще первейший секрет?
— Даже в мое время мы знали, что мужчины совсем не главные. Им нравится думать, что они главные. Но в том, что касается серьезных дел, женское влияние очень сильно. Часто бывало: вечером отец объявлял свою «непреклонную волю». А наутро все менялось. Сначала я не понимала, потом догадалась: это постаралась моя мама. Тихо, без громких заявлений, но зато успешно. И не потому, что маме хотелось показать свою власть. Она уберегала королевство от отцовских опрометчивых решений.
Джек задумался.
— Значит, ты считаешь...
— Я считаю, что мама — твоя возможная союзница. Это и есть дипломатия.

Приехав, мы застали Мерилл на переднем дворе. Она сидела под деревом и пыталась рисовать. Пыталась, поскольку рядом стояла та невоспитанная девица Дженнифер и что-то говорила ей, ехидно улыбаясь.
— Мерилл, мы вернулись, — громко сказала я, чтобы прекратить эти словоизлияния.
Дженнифер оставила Мерилл, но чувствовалось, она явилась сюда с другими намерениями.
— Привет, Джек, — сказала Дженнифер, бесстыже выпячивая грудь.
Я инстинктивно схватила Джека за руку, что совсем не подобало принцессе. Тем не менее эта малолетняя шлюха попыталась коснуться второй его руки. К чести Джека, ему это было неприятно, и он поморщился.
— Мерилл, тебе удалось закончить сегодняшний рисунок? — спросила я. — Мне не терпится его увидеть.
— Правда? — заулыбалась довольная Мерилл.
— Да. Я только о нем и думала. Представляла, как ты закончишь композицию.
Конечно, я соврала. Я думала не о рисунке, а о том, как заставить Джека меня полюбить. Но Мерилл об этом не знала. Не знала и Дженнифер — эта юная копия Амбер.
— Я весь день с ним вожусь, — сказала Мерилл, собираясь показать мне рисунок.
— Бумагу только портит, — хмыкнула Дженнифер. — Тоже, художница выискалась. Не рисунки, а сплошной отстой.
Я хотела одернуть наглую девицу, но Мерилл меня опередила.
— Много ты понимаешь! Талии мои рисунки нравятся. А она толк в рисовании понимает. Она училась рисованию у Карло Маратти.
— Что-то я такого не знаю, — презрительно усмехнулась Дженнифер.
— Где тебе, Дженнифер, — продолжала наскок Мерилл. — Ты знаешь только тех, кто болтается на пляже. Вот и шла бы туда. И знай: сколько бы ты ни трясла своими сиськами перед моим братом, он на тебя не клюнет. Правда, Джек?
Это было сказано с грубой крестьянской откровенностью, но, боюсь, иного языка Дженнифер не понимала. Джек только кивнул, соглашаясь с сестрой. Голова Дженнифер качнулась, рот изумленно раскрылся. Я сразу вспомнила проржавевшие рыцарские доспехи в одном из залов, шлем которых накренился и грозил вот-вот свалиться.
— Идем, Талия, — сказала мне Мерилл.
Я пошла за ней, даже не оглянувшись на Джека. Но эта сцена меня изумила. Я изменила положение вещей. Я помогла Мерилл дать отпор Дженнифер. Уверена, теперь Мерилл не будет заискивать перед ней и молча выслушивать колкости. И Джека я тоже изменила. Но в достаточной ли степени? Если я помогу ему в разговоре с отцом, возможно, это побудит его меня полюбить.

ГЛАВА 23
ДЖЕК

Пока мы шли по лестнице, Талия не выпускала мою руку. Не знаю: то ли она нервничала по поводу обеда с моими предками (кстати, мы редко собираемся за обедом всей семьей), то ли в ее время парни должны были держать девчонок за руку, словно те не могли самостоятельно двигаться. Но в общем-то, мне было приятно ощущать ее руку. Вот только когда отец это увидит, у него будет другое мнение.
«Прилипала», — скажет он.
Так он всегда говорил про Амбер.
Но если это старинные правила вежливости, тогда я не возражаю. И все же перед кухней я просто взял Талию за руку и стиснул ей пальцы. Она стиснула мои.
— Все будет о'кей, — шепнул я.
— Хотелось бы и мне так думать.
Мы вошли в кухню. Отец сидел в костюме и при галстуке. Это его обычная одежда, и даже странно, что мне захотелось его обнять, как я делал это, когда мне было года три и он откуда-то возвращался. Тогда я бросался ему навстречу и кричал: «Папа вернулся!»
Я не бросился к нему, не обнял. Вместо этого я сказал:
— Папа, познакомься, это Талия — девушка, которую я встретил в Европе. Она гостит у нас.
— Рад познакомиться, Талия. Садитесь.
Едва она села, отец повернулся ко мне:
— Джек, это даже хорошо, что ты вернулся раньше. Эд Кемпбелл несколько раз говорил мне, что ему в офис нужен стажер на лето.
Я разрывался между двумя полюсами, и на каждом было раздражение. Если бы отец высказал свое недовольство насчет Талии. Но нет, он предпочел ее полностью игнорировать. И перспектива торчания в офисе меня тоже не вдохновляла. Он со мной даже не поздоровался, а сразу начал превращать меня в свое второе «я».
Я знал, кто такой Эд Кемпбелл. Отцовский приятель по гольф-клубу. «Стажер на лето». Это означало, что я буду приставкой к ксероксу и мальчиком для хождения за кофе. И все это, по мнению отца, должно привить мне «вкус к бизнесу». К тому же эта скукотень всегда придает вес, когда поступаешь в приличный колледж. А отец спал и видел, что из нынешнего я уйду, поскольку это «несерьезно». Талия считала, что я должен прямо сказать родителям о своих интересах. Но она не знает, каково быть обыкновенным человеком, а не принцем.
— Пап, меня что-то туда не тянет. У меня на лето были другие планы.
— Вечеринки до полуночи и пляжи днем?
— Совсем не это.
Но даже если и это, что тут плохого? Мне семнадцать лет, и мне еще всю жизнь придется работать.
— Прекрасно. Тогда я позвоню Эду и скажу, что с понедельника ты начнешь.
Сегодня четверг. Надо бы радоваться, что у меня до каторги остается целых три дня. Но ведь Талия остановилась у нас всего на неделю.
Отец завел вдохновенную речь о блистательных перспективах, которые открываются передо мной, о том, что очень полезно начинать бизнес с самых низов... и так далее. По-моему, из всех присутствующих он один и был вдохновлен этими «блистательными перспективами».
— Простите, мистер О'Нейл, — перебила его Талия. — Мне кажется, Джек пытался вам объяснить, что речь идет не о праздном времяпрепровождении, а о работе, которая интересует его больше, нежели предлагаемая вами.
— Что-что?
Это обычный папочкин прием. Прелюдия к дальнейшим словам о том, что его решения не обсуждаются.
— Милая девушка, по-моему, я не спрашивал...
— Талия права, — вмешался я. — Я собирался разместить в ближайших магазинах объявления, что ищу какую-нибудь работу по саду. Это... начальная стадия моего бизнеса.
— Работу по саду? — засмеялся отец. — Джек, тебе давно уже не восемь лет, и мы — не семья бедняков. Летняя стажировка очень благоприятно повлияет на твое поступление в колледж, о котором мы говорили.
«О котором ты прожужжал мне все уши», — мысленно добавил я.
— Но мне нравится возиться с растениями. Что в этом плохого?
— Слушай, это настолько смехотворно, что даже обсуждать не хочу. Может, ты еще пойдешь цветами торговать? Или грунтом и удобрениями?
Мама подняла блюдо с вареной стручковой фасолью.
— Фасоли хочешь? — спросила она.
Я покачал головой. Тогда она сказала:
— Довольно о работе. Джек, ты лучше расскажи нам о своем путешествии.
Не дождавшись, она вдруг заговорила сама. Она помнила весь маршрут, начиная с самого первого дня и самого первого музея. Я отвечал, стараясь не употреблять словечек вроде «скукотень» и «полный отстой». Мы говорили и смеялись, будто все шло замечательно. Но я-то знал, что это — спектакль. И финал спектакля мне был известен.
— Ну, так я позвоню Эду и скажу, что с понедельника ты приступаешь к работе, — резюмировал отец, когда я закончил «отчет о путешествии».
— Все, как я и говорил Талии. Ты не захочешь меня слушать.
— Стало быть, это идея Талии? — спросил отец.
— Да... то есть... нет. Работа по саду — это моя идея. А Талия предложила рассказать тебе о том, чем я действительно хочу заниматься.
— Мы с отцом желаем тебе только добра, — сказала мать. — А для серьезного колледжа...
— Я не хочу идти в тот колледж, будь он хоть трижды серьезный!
Мать на несколько секунд умолкла, затем обратилась к Талии:
— Талия, раз ты выросла в Европе, думаю, ты бывала во многих музеях. Какой из них твой самый любимый?
— Мам, я уже поела. Я пойду к себе? — голосом пай-девочки спросила Мерилл.
— Конечно, дорогая. Иди... Талия, так какой из музеев...
— Мама, нельзя поменять тему разговора и считать, что проблема решена.
Мать растерянно глядела на миску с рисом, словно решала, не заговорить ли опять о чем-то постороннем. Наконец она уставилась прямо на меня.
— Джек, я не просто так поменяла тему разговора. Это помогает мне отключиться от печального факта.
— Это какого?
— От печального факта, что мой сын, которого я произвела на свет и вырастила, совершенно равнодушен к нашим пожеланиям и не уважает...
— Это не так, — перебила ее Талия.
Теперь оба моих родителя метали молнии в принцессу, но Талия не дрогнула.
— Я знакома с Джеком всего неделю, но уже могу сказать, как много значит для него ваше мнение. Когда мы путешествовали по Европе, он постоянно думал и говорил о вас.
Спасибо, принцесса, что изобразила меня лучше, чем я есть на самом деле.
— Милая девушка, я очень сомневаюсь, что наш семейный разговор имеет хотя бы малейшее отношение к вам, — сказал отец.
— Не сочтите это вмешательством в ваши семейные дела. Но, будучи иностранкой, некоторые вещи я вижу яснее, поскольку на меня не влияют устоявшиеся мнения. Знайте же, что Джек очень уважает ваше мнение. Он жаждет вашего одобрения. Но он чувствует: единственный способ добиться вашего одобрения — это отринуть свою истинную природу и делать именно то, что вы хотите.
— Джек, это правда? — спросила мать.
Я кивнул.
— Да, это была моя идея, чтобы Джек честно вам рассказал о своих настоящих интересах. Он любит сады, растения, любит возиться с землей. Я сказала ему, что уверена: заботливые родители вроде вас обязательно это поймут.
— Слушайте, девушка, — с заметным раздражением начал отец, — я не знаю, кто вы и откуда, но вы даже не представляете, как сильно давит жизнь на парней вроде Джека. Может, в Европе это не так ощутимо, но здесь конкуренция очень сильна.
— Отец!
— Твой отец прав, Джек. Я этого не знаю. Это вообще меня не касается. Более того, меня учили повиноваться родителям. Но иногда бывает невозможно повиноваться им слепо. Иногда ребенку нужно проявить своеволие, иначе ему не познать мир. Ребенок не может вечно оставаться маленьким и вечно находиться под родительским крылом. Нельзя требовать от ребенка, чтобы он никогда не дотрагивался до веретена или...
Я понимал: Талия сейчас думала не столько обо мне, сколько о себе и своих родителях. Но я заслушался ее словами. В них не было ни капли дерзости, зато четко звучало: «Не все должно быть обязательно так, как хочется вам». Молодец, принцесса! Меня бы на это не хватило.
— Я скажу Эду, что ты появишься у него в понедельник, — не глядя на меня, продолжал гнуть свое отец.
— Я там работать не буду, — сказал я и встал. — Идем, Талия.
— Джек! — окликнула меня мать.
— Прости, что испортил наш семейный обед.
Мы вышли из кухни.
— Я не ожидала, что так получится, — призналась Талия.
— Ты тут не виновата. Просто ты увидела, чем кончаются попытки заикнуться отцу о своих желаниях.
Она надула губки. Я просто балдею, когда она вот так надувает губы.
— Это поневоле заставляет меня думать о моем положении.
Я понимал, о чем она. Об отъезде, о возвращении домой. Она по-прежнему думала об этом. Не хочу, чтобы она уезжала. Но чем ее удержать? Я надеялся, что Талия понравится отцу и родители разрешат ей остаться у нас подольше. Хотя бы до конца лета. Но после «обеденной войны» шансов на это практически не было.
Я чувствую, что влюбляюсь в нее. Впрочем, об этом родителям лучше не говорить. Они и слушать не захотят.

Утром Талия разбудила меня, постучав в дверь комнаты. Когда я вышел, на лестнице она шепнула мне: «Сработало!» И потом уже громче, в расчете не только на мои уши:
— Твоя мама рассказывала мне про замечательный сад, где она работает на добровольных началах. Ты меня сводишь туда?
— Я проснулся или как? Мама говорила с тобой про сады?
— Не про сады, а про один сад. Про «Фейрчайлд», — вступила в разговор мать. — Думаю, ты его не забыл. Я все детство водила тебя туда, и тебе там нравилось. Но потом я думала, что ты вырос и потерял интерес к «девчоночьим» занятиям.
— Джеку очень нравится работать в саду, — сказала Талия. — Правда, Джек?
— Да. Для меня это круто.
Я ничего не забыл. Я помнил, как мы ходили туда с матерью, а потом перестали. Мне тогда казалось, что она стесняется показываться со мной, поскольку в тринадцать лет у меня все лицо было усеяно прыщами. А может, мы просто не поняли друг друга, и она решила, что мне это уже неинтересно? Я тоже хорош. Вместо того чтобы поговорить с нею тогда, затолкал обиду поглубже и забыл про «Фейрчайлд».
— Я рада, что тебе хочется работать в саду. Я все время думала: неужели у моего сына нет никаких интересов кроме этих дурацких вечеринок?
— У Джека есть и другие интересы, о которых вы не догадываетесь, — сказала Талия.
— Может, хватит говорить о моей персоне? — не выдержал я. — Давай быстренько позавтракаем и двинем в сад.
— Джек, ты опять проспал завтрак, — засмеялась Талия.

ГЛАВА 24
ТАЛИЯ

Поскольку Джек опоздал к завтраку, его мать приготовила ланч. Мы ели странное блюдо, называемое хот-догом. Не знаю, почему она так быстро управилась. Нашим поварихам понадобилась бы целая ночь, чтобы соорудить замысловатую 11ачинку из колбасы и специй и поместить ее в особые продолговатые хлебцы. Мало того, мать Джека подала к хот-догам три сорта соусов: красный, зеленый и желтый. Желтый мне понравился больше всего. Я восхищалась кулинарными способностями этой женщины и никак не могла понять, почему Джек считает, что его мать не умеет готовить.
— Можно мне еще один хот-дог с горчичным соусом? — спросила я.
— Ну и ну! — удивился Джек. — Почти все девчонки, которых я знаю, едят жиденькие салаты с диетической приправой. Боятся потолстеть.
— Я не боюсь, хотя тот человек в модельном агентстве и назвал меня толстой. На самом деле я даже похудела.
Я это поняла по поясу джинсов, которые Джек купил мне в Европе. Тогда они были мне в самый раз, а теперь сваливались. Может, это тоже — дар фей? Современные идеалы красоты изменились. Возможно, и я изменилась вместе с ними. В мое время полнота женщины не считалась предосудительной. Наоборот, это свидетельствовало, что она хорошо усваивает пищу и способна выносить и родить здоровых детей. В мое время девиц, которых я видела на вечеринке, да и тех же Габи с Дженнифер, сочли бы либо больными, либо происходящими из очень бедных семей. Костлявые женщины у нас встречались только среди крестьянок.
Конечно, ни о чем таком я даже не заикнулась. Джека только испугало бы, заговори я в его присутствии о широких бедрах и деторождении. Мужчины теперь не хотят жениться в раннем возрасте, а тем более — обременять себя детьми. Возможно, потому худощавые девушки и считаются красивыми. Я заметила, что женщины возраста матери Джека более полные. А еще я заметила, что каноны мужской красоты, в отличие от женской, изменились мало.
Я украдкой поглядывала на Джека. Он и в мое время считался бы очень ладным. И весьма обаятельным.
— Эй, — окликнул меня Джек. — Земля вызывает Талию. Ответьте на вызов.
Я не совсем поняла эти слова. Вероятно, он хотел спросить, о чем я думаю. Нет, я никак не могла рассказать ему, что думаю о его красоте и о том, как мне приятно было бы вынашивать его детей. Пришлось опять соврать:
— Я хотела спросить: твоя мама и Мерилл тоже пойдут с нами в сад?
— Сомневаюсь, — ответил Джек и потянулся за красным соусом. — Моя мамочка давно никуда со мной не ходит.
Его мать выслушала это молча, но наградила сына долгим, пристальным взглядом.
— Я точно не пойду, — заявила Мерилл. — У меня есть занятия поинтереснее, чем болтаться среди кустов и смотреть на разных букашек.
Я обрадовалась отказу Мерилл. Мне нравилась эта девочка, но порою она просто мешала Джеку влюбиться в меня. Не далее как вчера вечером она довольно сильно рассердила брата, начав распевать песенку собственного сочинения: «Сидели Джек и Талия на дереве высоком». Сама не зная, она попала в точку: мы действительно сидели на высоком дереве.
— Миссис О' Нейл, мне бы хотелось, чтобы вы пошли с нами. Представляю, как хорошо вы разбираетесь во всех тонкостях садоводства. Нам с Джеком наверняка есть чему у вас поучиться, — сказала я и улыбнулась ей.
— Какая ты замечательная и вежливая девушка.
— Мама хочет сказать: совсем не то что та фифа Амбер, — пояснила Мерилл, пережевывая при этом очередной хот-дог.
— Да. Именно это я и хотела сказать, — подтвердила миссис О'Нейл.
Я попыталась покраснеть и опустить глаза вниз, как меня учили. Но втайне я посматривала на Джека. Мне хотелось увидеть, как он воспримет не слишком тактичные слова сестры. К счастью, Джека больше интересовал хот-дог. Он даже не потребовал от Мерилл заткнуться.
— Благодарю вас, миссис О'Нейл. Меня учили уважать старших, даже крестьян.
Боже, как это у меня вырвалось? От стыда я прикрыла рот рукой.
— Я имела в виду... не то, что вы крестьяне, а только то, что вы старше меня... точнее... я хотела сказать.
— Остановись, пока вконец не запуталась, — шепнул мне Джек.
— Чего теперь останавливаться? — подхватила Мерилл. — Она назвала нашу мамочку старой крестьянкой!
— Мерилл, ты не всегда понимаешь взрослые шутки, — сказала мать Джека. — В сад я не пойду, а тебе, Талия, желаю хорошо провести там время. Ведь тебе осталось гостить у нас всего несколько дней.
Надо же! Хороша дипломатка! Как будто мне не твердили, что одним неуместным словом можно начисто разрушить благоприятное мнение о себе. Вот я и разрушила. Мать Джека молча ушла из кухни. Думаю, теперь она меня возненавидела.
— Да не переживай ты, — успокоил меня Джек, дотрагиваясь до моего плеча.
Вот теперь я по-настоящему покраснела и отвела глаза. На Джека я поглядывала искоса, чтобы он ни в коем случае не догадался о моих замыслах.
Если бы я не уснула на триста лет, то должна была бы выйти замуж по выбору отца. Но все, кого он мог бы выбрать мне в мужья, давно мертвы. Я могу выбирать сама и кого захочу. Не будь Джек моей судьбой, выбрала бы я его?
Он красив и хорошо сложен. Я успела привыкнуть к странной мужской одежде его времени, а также к нынешним прическам. В мое время волосы у мужчин были гораздо длиннее и локонами ниспадали на плечи. Иногда у нас носили парики в стиле Людовика, дофина Франции (его сын, тоже Людовик, часто посещал нас, пока не состоялась его помолвка с какой-то принцессой с острова Сардиния). Даже парики выглядели гораздо элегантнее по сравнению с лохматыми волосами молодых людей и странными, короткими стрижками мужчин старшего возраста.
И потом, Джек добр. Это так. Ведь я буквально навязала ему себя. После нашего бегства из замка ничто не мешало ему бросить меня в Бельгии или во Франции. Тогда я думала, что никто не посмеет бросить принцессу. Теперь понимаю: многие именно так бы и поступили. Только по доброте своей Джек перевез меня через несколько стран, купил одежду, сделал паспорт. Он не был обязан сажать меня в самолет, чтобы на другом краю света я очутилась в доме его родителей. Но он заботился обо мне.
И вместе с тем Джек — еще мальчишка. Возможно, он еще не готов к любви и уж конечно не готов к женитьбе.
Нет. Он обаятельный и добрый. Удивительный и забавный. Мне нравится быть рядом с ним. Как здорово мы вчера сидели на дереве. Я помню: тысячи крошечных иголочек закололи мое плечо, когда Джек до него дотронулся.
Если бы только я сумела заставить его меня полюбить!
Я все отчетливее понимаю: быть принцессой — не значит получать то, что захочешь. Здесь я ничем не отличаюсь от девушек из других сословий.

Вход в сад был платным. Джек купил нам билеты, а потом спросил, как добраться до какого-то «трамвайного тура». Мы шли по грунтовым дорожкам, обходили камни. Джек показывал мне разные кустарники и цветы. Мне очень понравился этот сад. Раньше я думала, что такое можно увидеть только в экзотических странах вроде Индии и Китая. Здесь были цветы всех оттенков радуги, как будто мы попали на свадьбу фей.
— Как красиво, — наверное, уже в десятый раз повторила я.
Я радовалась удивительному зрелищу, а еще — тому, какое у Джека замечательное увлечение.
То, что называлось трамваем, больше напоминало открытый автобус. Я села почти вплотную к Джеку, нарушив правила приличия.
— Мне немножко страшно, — соврала я. — Ты не возражаешь, если я сяду ближе к середине?
Джек покачал головой.
— Если хочешь, я буду тебя придерживать.
Замирая от волнения, я протянула ему руку, но Джек нашел иной способ. Он обнял меня за плечи. Мы сидели настолько близко, что я чувствовала его дыхание.
— Так хорошо? — спросил он, поворачиваясь ко мне.
— Да! — выдохнула я.
Его лицо находилось в нескольких дюймах от моего. Я думала и надеялась: сейчас он меня поцелует. Мне этого очень хотелось, и не только, чтобы доказать отцу: вот моя истинная любовь. Мне хотелось вновь почувствовать его губы на своих. Он почти приник ко мне.
Но в это время трамвай резко остановился. Нас с Джеком оттолкнуло друг от друга, и вдруг я услышала голос старухи, ехавшей на том же трамвае:
— Совсем стыд потеряли!
Мы с Джеком выпрыгнули из трамвая и встали на приличном расстоянии, чтобы не дразнить старуху. Но ведь он собирался меня поцеловать! Знаю, что собирался. Может, еще поцелует.
Джек повел меня к пруду, где росли просто сказочные цветы. Я едва не разинула рот от изумления.
— Правда, здорово? — спросил Джек.
— Да. Здорово, — прошептала я.
Мне снова показалось, что сейчас он наклонится и поцелует меня. Но пока что он всего лишь сжал мою руку.
Передо мной в неглубокой воде покачивался громадный цветок. Таких я никогда не видела, даже на картинках. Это вам не скромный розовый куст. Цветок был высотой с восьмилетнего ребенка. Хотя его лепестки были сомкнуты, шириной он превосходил мои плечи. Он напоминал гигантский ярко-красный рот, окаймленный колючими усами, где каждая щетинка была столь же длинной, как мои пальцы.
— Это «виктория» — разновидность водяных лилий, — пояснил Джек. — Говорят, они достигают шести футов в ширину.
— Быть того не может.
— Что, в Эфразии такого нет?
— Конечно. У нас только обыкновенные кувшинки.
Я отвела взгляд, и мне показалось, что цветок движется.
— Вам бы лучше прийти сюда утром, — сказал нам мужчина, стоящий рядом. — Когда лепестки раскрыты.
— Неужели?
Я не сводила глаз с лилии. Мне показалось, что ее лепестки дрожат.
— Да, — продолжал мужчина. — Лилия раскрывается вечером, а закрывается в десять часов утра.
— Тогда мне этого не увидеть, — засмеялся Джек. — Правда, Талия? — спросил он и слегка толкнул меня локтем.
Но сейчас мне было не до Джека. Я смотрела только на цветок. Вопреки словам посетителя, невзирая на послеполуденное время, лепестки вдруг начали раскрываться. Да, они раскрывались. И не только раскрывались. Они... говорили!
— Дорогая принцесса, час настал, — сказал цветок.
Голос был глубоким, будто раздавался со дна пруда.
— Кто... кто ты? — спросила я, хотя прекрасно знала кто.
— Ах, принцесса, — произнес изменившимся голосом цветок. — Ты ведь хорошо знаешь, кто я.
Мальволия!
— Что тебе от меня надо? Почему ты постоянно...
— Я хочу, чтобы исполнилось мое заклятие.
— Оно исполнилось. Он меня любит, и я это знаю.
— Ничего ты не знаешь, — насмешливым тоном возразил цветок. — Я сомневаюсь. Тебя обманули. Ты же сама говорила, что он тебя не любит.
— Ничего подобного я не говорила!
— Но ты так думала, а это одно и то же.
— Талия!
Голос Джека раздавался откуда-то издалека. Я попыталась отозваться, но не смогла.
За это время цветок вырос и поднялся над мутноватой водой пруда.
— Талия! Скажи что-нибудь! — волновался Джек.
— Идем, принцесса.
Зеленые листья закрыли от меня пространство.
— Что тебе нужно от меня?
— То, что мне причитается.
Цветок превратился в плющ. Жесткие усики стали изогнутыми щупальцами и потянулись ко мне. Зеленые листья превратились в листья других деревьев, растущих на эфразийских холмах. Я была уже не в Майами, а в Эфразии.
— Пора, принцесса. Идем со мной.
Я провалилась в черноту.

ГЛАВА 25
ДЖЕК

— Талия! Талия!
Она пошатнулась и начала падать. Я подхватил ее. Может, ей стало плохо? Может, у нее тепловой удар? Или на нее так подействовала эта странная, чувственная водяная лилия?
— Талия! Скажи хоть что-нибудь!
Я начал ее трясти. Сначала слегка, затем все сильнее. И вдруг я почувствовал, что ее тело обмякло.
Неужели умерла? Неужели ее сердце устало биться триста лет подряд? Нет! Она не может умереть. Нет!
— Талия! Ответь мне!
Меня била дрожь, но я должен был сохранять спокойствие. Я должен помочь ей, поскольку она — единственный человек, способный помочь мне.
Вокруг нас стали собираться люди. Спрашивали, что с девушкой, советовали позвонить в службу 911, пытались трясти Талию, щупали ее пульс и производили множество других совершенно ненужных действий. От их скопления мне стало трудно дышать.
Дыхание! Я должен убедиться, что она дышит!
Мне казалось, что грудная клетка раздавит мое сердце.
— Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание? — спросила какая-то женщина.
Я довольно бесцеремонно оттолкнул зевак и склонился над Талией. В скаутском отряде нас учили делать дыхание «рот в рот». В замке оно не понадобилось, а сейчас могло пригодиться. Я приподнял Талию. Мой рот оказался вблизи ее рта. Передо мной, словно воды бурной реки, пронеслись события минувшей недели: Талия в замке, в темнице, на самолете, на вечеринке, на семейном обеде и, наконец, завороженно смотрящая на водяную лилию.
И как тогда в замке, я поцеловал ее.
Я целовал ее долго и сильно, как будто от этого зависела жизнь нас обоих. Возможно, и зависела.
— Талия, не уходи, — шептал я.
Что я сейчас сказал? «Не уходи» — значит, «не умирай»?
Я снова ее поцеловал, еще крепче. На этот раз я сказал:
— Талия, не уходи. Я тебя люблю.
Она шевельнулась.
Я отодвинулся, глядя на нее. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Джек?
— Как ты себя чувствуешь?
Она поднесла бледную руку к еще более бледному лбу.
— Я летела.
— Летела? — переспросил я.
Люди не расходились. Краешком глаза я видел женщину с озабоченным лицом. Это она спрашивала про искусственное дыхание. Кто-то предложил бутылку минеральной воды. Я протянул руку за бутылкой, но все мое внимание было сосредоточено на Талии.
— Куда ты летела?
— Не «куда», — возразила она, морщась от воды, которой я брызгал ей на лицо. — Я летела в... «когда». Я путешествовала во времени назад. Сначала на самолете через океан, в Европу, потом в Эфразию, в башенную комнату, где пролежала триста лет. Джек, я действительно видела эти триста лет. Эфразия была невидима для мира, но она существовала. И я была там. Из окна я видела смену времен года. Потом увидела канун своего дня рождения и все другие дни рождения, более ранние. Увидела каждое Рождество и государственные праздники. И наконец, я увидела себя маленькой, играющей на эфразийских холмах, куда меня водила госпожа Брук. А на вершине одного холма, рядом с кустом остролиста, стояла каменная крестьянская хижина с соломенной крышей. Я часто видела этот дом, но никогда не обращала на него внимания.
Талия судорожно глотала воздух. Ее трясло.
— На чердаке хижины было окошко, и в нем я увидела лицо злой ведьмы Мальволии. Она звала меня и говорила, что я должна вернуться и все повторить снова. Я была там. Мальволия взяла меня в свою хижину. Я узнала этот холм. Как часто мы ходили туда с госпожой Брук... Я была в Эфразии.
— Талия, тебе показалось. Ты была здесь. Просто ты потеряла сознание.
— Я была там. Я слышала, как ты звал меня, но не могла ответить, поскольку меня здесь не было. И теперь мне придется все это повторить заново.
— Зачем? Это бессмыслица какая-то.
— Потому что заклятие должно быть снято поцелуем настоящей любви. Я это знала. Потому все так и получилось. Ты меня не любишь, и из-за этого Мальволия хочет забрать меня к себе.
— Потому что я тебя не люблю?
Талия кивнула.
— Но ведь я тебя люблю. Разве ты не слышала, как я это говорил?
Я вдруг понял: да, я люблю Талию. И вовсе не потому, что она — «горячая девчонка» (а страсти у нее ничуть не меньше, чем у Амбер), не потому, что она добрая и рассудительная. Я люблю ее, потому что в ее присутствии и я, и весь мир вокруг меня становится лучше.
— Когда я с тобой, я становлюсь лучше. Я не хочу возвращаться к себе прежнему. Не хочу, чтобы ты уезжала.
— Ты серьезно?
— Может, Мальволии этого достаточно, чтобы прекратить мучить тебя во сне и наяву?
Я не верил, что злая ведьма действительно появлялась перед Талией. Но принцесса в это верила, и я не хотел ее разубеждать.
— Теперь эта чертова Мальволия отстанет от тебя.
Талия задумалась, будто решала кроссворд или головоломку Такой простой вопрос. Наверное, сказались последствия обморока или теплового удара. Конечно, я не верил ни в какое путешествие в прошлое.
— Талия?
У нее был остановившийся взгляд, и я испугался, что обморок может повториться.
— Да, — рассеянно произнесла она.
— А ты меня любишь? — спросил я.
Может, вся сложность — в этом? Может, я казался ей легкомысленным парнем в сравнении с принцами, ее несостоявшимися женихами?
Она смотрела куда-то вдаль. Потом улыбнулась и сказала:
— Да, Джек. Я люблю тебя.
Я тоже заулыбался, хотя никогда не думал, что мне захочется в нее влюбиться. Но теперь это казалось само собой разумеющимся. Разве я смогу найти кого-то лучше Талии? Она успела узнать меня. Она разговорила меня и заставила задуматься над тем, чего я действительно хочу. Она убедилась: я — вовсе не тот глупый парень, которому только бы тусоваться на вечеринках. Она даже сумела расположить к себе угрюмую и замкнутую Мерилл.
— Я тоже тебя люблю, Талия.
— Знаю, — счастливым смехом засмеялась она.

ГЛАВА 26
ТАЛИЯ

Я люблю его. Я люблю его, и он любит меня. Во всяком случае, он так сказал. Этого достаточно для Мальволии?
Должно быть достаточно. Мир вокруг меня не состоит из прекрасных холостяков, умирающих от желания жениться на трехсотшестнадцатилетней принцессе. Джек — тот, кто мне нужен и кого я люблю.
— Я тоже тебя люблю, — сказала я ему, ничуть не покривив душой.
Должно быть, этого хватило, ибо своим поцелуем Джек вторично меня оживил. Я поняла, в чем смысл слов Мальволии, когда она сказала: «Идем со мной».

— Идем со мной, принцесса.
Ее голос был ласковым, баюкающим, как спокойное море. Такое море я часто видела из окон замка.
— Идем со мной.
Мне почти хотелось пойти с ней.
Одновременно я чувствовала, как мое тело распадается. Одна часть его... наверное, душа... двигалась впереди, прямо в середину водяной линии. И дальше, вглубь, вниз, вниз... пока я не оказалась в Эфразии. Надо мной нависла Мальволия с веретеном в руке.
— Ты убьешь меня? — спросила я.
Я не испытывала страха. Мое тело был легким и парящим в воздухе, словно я приняла опийные капли. Я просто хотела знать.
— Нет, принцесса.
Голос ведьмы оставался прежним, однако я чувствовала фальшь ее улыбки. Губы пытались выразить одни чувства, тогда как глаза говорили о других. И глаза говорили правду. Жестокую правду.
— Нет, принцесса, — повторила она. — Пока не убью.
В тот момент Джек меня поцеловал, и я проснулась под его слова о любви. Он вторично спас мне жизнь.
Но даже когда Джек говорил мне о любви, в отдалении продолжал звучать голос Мальволии, зовущей меня вернуться.

ГЛАВА 27
ДЖЕК

Мы с Талией еще несколько часов бродили по саду «Фейрчайлд». Мы смотрели на растения и целовались. За несколько лет я успел забыть, как здесь здорово. Я почерпнул кое-какие идеи для своего садового проекта. Я все-таки рассказал Талии о нем, и теперь ей не терпелось увидеть проект готовым.
Талия надеялась, что больше не столкнется с Мальволией. Я тоже на это надеялся. Ведь теперь, когда я сказал ей о своей любви, ее должна перестать мучить вина. Это был поцелуй настоящей любви. Мне так хотелось, чтобы у нее поскорее исчезли все страхи. Никакая ведьма не заберет ее в Эфразию.
— Но она выглядела совсем настоящей, — настаивала Талия. — Она даже размахивала веретеном.
— Все кончилось.
— А потом я попала в ее хижину.
— В ее хижину?
— Да. Я тебе уже рассказывала. Крестьянский дом на самом высоком холме Эфразии.
Я гладил руку Талии.
— Это был всего лишь сон. Может, галлюцинация. Ты никуда не исчезала.
— Хотелось бы надеяться.
По дороге домой мы продолжали целоваться. Наше счастье омрачалось необходимостью что-то решить с жильем для Талии, когда закончится эта неделя. Ничего не придумав, мы решили отложить поиски решения на завтра. Я знал, что отец вернется поздно, а мама с Мерилл отправились по магазинам. Мы купили пиццу, поели и уселись смотреть телевизор.
Все шло замечательно, пока не начался выпуск вечерних новостей. Диктор что-то говорил об отце, разыскивающем пропавшую дочь. Такие случаи происходят каждый день, и я пропустил эту новость мимо ушей. Потом мы услышали, что в последний раз его дочь видели вместе с каким-то американским парнем. А потом...
— Отец! — вскрикнула Талия.
Я повернулся к экрану. Это был король, ее отец. Он стоял на перекрестке улиц, в своем королевском облачении и с короной на голове. В руках он держал портрет красивой светловолосой девушки.
Портрет Талии.
Бегущая строка внизу экрана сообщала: ТАК ВЫГЛЯДИТ ПРОПАВШАЯ ДЕВУШКА.
Талия буквально окаменела. Она не сводила глаз с экрана. Затем приблизилась к телевизору вплотную, будто забыла разницу между изображением на экране и реальностью.
— Отец, — прошептала она и всхлипнула.
— Может, все не так уж и плохо, — сказал я, чтобы ее успокоить.
Но в глубине души я понимал: события приняли скверный оборот. Камера вновь показала короля. Вид у него был изможденный, а лицо — измученное. Он выглядел гораздо хуже, чем в тот вечер, когда мужественно жевал жесткого павлина.
— Сколько времени прошло с момента исчезновения девушки? — спросил репортер.
— Она не просто девушка. Она — принцесса, единственная наследница эфразийского трона.
— Значит, принцесса, — усмехнулся репортер. — Из Эфразии.
— Они не верят отцу, — чуть не плача, прошептала Талия. — Считают его сумасшедшим.
— Моя дочь исчезла несколько дней назад. Почти неделю, — сказал король.
— Может, между вами произошла ссора? — допытывался телевизионщик. — Ну как это принцесса могла убежать?
Над головой короля замелькал номер бесплатной линии, по которой могли звонить те, кто располагал какими-либо сведениями о принцессе.
— Да, мы поссорились, — признался король. — Можете считать, что так. Но моя Талия никогда бы не убежала. Она жила в счастливом неведении, ничего не зная о большом мире. Самостоятельно она ни за что бы не покинула родной замок. Она бы... она бы...
Мне показалось: король вот-вот расплачется.
— Она была светом моей жизни! — продолжал он. — Светом жизни каждого из нас. Но что сейчас об этом говорить? Если ее похитили или случилось нечто худшее, я даже не знаю, что мне делать.
— Вы подозреваете, что она стала жертвой преступного сговора? — спросил репортер.
— Не знаю, — горько вздохнул король. — Возможно. У нас появился некий молодой человек.
— Ну вот! Он считает, что я тебя похитил!
Талия не отвечала. Выпуск новостей продолжался. Ведущий рассказывал о странном поведении лесов на бельгийской границе. Взгляд Талии был устремлен на экран, но едва ли она видела то, что там показывали.
— Талия, все нормально. Мы исправим положение.
— Нормально? Все совсем наоборот! Пока я резвилась в Америке, мои родители, потерявшие все, решили, что потеряли и меня. А я забыла о них, Джек! Я развлекалась на вечеринке, пила пиво. Мои родители впали в такое отчаяние, что отец... Представляешь, он в жизни не видел ни машины, ни автобуса, не говоря уже о телевизионной камере... Я не представляю, как он добрался до Бельгии, разыскал там место, откуда ведут передачи. И все в надежде найти меня, свою любимую дочь. Свет его жизни.
После ее слов у меня уже язык не поворачивался говорить пустые успокоительные слова.
— Мы должны позвонить, — сказала Талия.
— Что?
Я сразу же вспомнил слова репортера о преступном сговоре. Я-то знал, что не похищал Талию, но меня запросто могли выставить похитителем.
— Мы должны позвонить. Мой отец страдает.
— Подожди!
Я представил, как Талия первым же рейсом улетит в Европу и я ее больше не увижу.
— Понимаю. Ты права. Ты должна им позвонить.
— Я вела себя как беспечная, эгоистичная девчонка.
Талия взялась за телефонную трубку.
— Ты совсем не эгоистичная. Ты увидела выпуск новостей и сразу же решила откликнуться. Но разве нельзя подождать до утра?
— До утра?
— Конечно. Сейчас в Бельгии глубокая ночь. Вряд ли тележурналисты работают круглосуточно. И потом, это был не прямой репортаж, а запись. И еще: я все-таки немного беспокоюсь, что меня могут обвинить в похищении тебя.
— Какая глупость. Я им скажу, что ты меня не похищал.
— Тебе могут не поверить. Они подумают, что у тебя...
Я пытался вспомнить термин, который однажды слышал по телевизору. Там говорилось, что иногда жертвы влюбляются в своих похитителей.
— Вспомнил. Это называется «стокгольмский синдром».
— Это нелепо. Я никогда не была в Стокгольме.
Я понял, что в ее состоянии вряд ли смогу ей что-либо объяснить.
— Ты ведь помнишь: однажды твой отец уже бросил меня в тюрьму. Тогда он меня неправильно понял. Где гарантия, что теперь поймет правильно? Ну почему бы нам не подождать до утра, когда вернется мой отец?
Возможно, Мерилл все-таки была права. Родители часто выручали меня из разных передряг. Я не говорю, что они — ангелы. Иногда я был готов бежать от них без оглядки. Но других родителей у меня нет, и мне очень не хотелось разбираться с возникшей проблемой одному.
— Пойми, Талия. Я не отговариваю тебя. Тебе нужно обязательно сообщить о себе. Это правильно. Я просто... я просто хочу, чтобы вернулся мой отец.
— Хорошо. Подождем до завтра, — не слишком уверенно сказала Талия.

ГЛАВА 28
ТАЛИЯ

Завтра!
Завтра я буду говорить с отцом и, возможно, даже вернусь в Эфразию. Но узнаю ли я родную страну, или она разительно изменилась?
Мне это не важно. Едва я увидела в телевизоре знакомое, дорогое мне лицо отца, все прочие мысли испарились. Их место заняла одна-единственная мысль. Я должна найти отца. Должна сообщить ему, что я жива и со мной все в порядке.
Я улеглась на надувной матрас. Я только-только к нему привыкла, и вот, надо уезжать. Я вспомнила свою первую ночь здесь, когда меня обступили демоны «Джелло» и Джек приходил меня успокоить.
Дорогой Джек...
Увижу ли я его снова?
В мое время, если бы кто-то отправился из Эфразии в Америку, то мог бы никогда не вернуться. Но сейчас есть самолеты, мобильные телефоны и даже какая-то электронная почта. Я не сомневаюсь, что обязательно снова увижусь с Джеком. Ведь мы любим друг друга.
Впервые после пробуждения от трехсотлетнего сна мне по-настоящему захотелось спать.

Демоны «Джелло» больше не появлялись. Когда я открыла глаза, в окно лился тусклый утренний свет. Передо мной стояла Мальволия.
— Ты убежала от меня, — сказала она.
— Меня спас поцелуй настоящей любви.
— Спас? Тебя невозможно спасти.
Она схватила меня за руку. В другой ее руке я увидела веретено.
— Нет! — крикнула я, но из горла не раздалось ни одного звука.
Все мое горло охватило странное жжение, будто я кричала несколько часов подряд. Мне стало больно глотать. Ведьмины пальцы вцепились мне в руку.
— Нет! — все-таки сумела произнести я. — Я должна вернуться к отцу.
Наверное, хорошо, что Мальволия ничего не знала о его поисках. Ее подобными чувствами не разжалобишь. Я пыталась вырваться из ее рук. Мне удалось встать, но я никак не могла найти свою сумочку. Я споткнулась и упала. Мне показалось, что Мальволия вырывает мне жилы из руки. Головой я обо что-то ударилась. Наверное, о стул.
А потом все вокруг заволокло черным. Чернота делалась гуще и гуще.

ГЛАВА 29
ДЖЕК

— Джек! Просыпайся! — орала Мерилл, барабаня мне в дверь.
Я разлепил глаза и взглянул на цифровые часы. Что за черт? Семь утра? Такого времени просто не должно существовать. Особенно летом.
— Убирайся и дай мне поспать!
— Джек, тут не до сна. Мама ждет тебя внизу.
— Скажи ей, часа через три буду.
— Это связано с Талией!
Как же я мог забыть? А ведь действительно я начисто забыл про вчерашний выпуск новостей, и теперь события нахлынули на меня. Радость нашей совместной любви, муки от скорого расставания и боязнь потерять ее навсегда.
— Джек!
— Сейчас выйду.

Когда я спустился в кухню, то увидел там не только мать, но и отца.
— Где Талия? — спросила мать, державшая в руках газету.
Мне бросился в глаза крупный заголовок: «Полиция ищет ключ к загадочному исчезновению бельгийской девушки».
— Это про Талию. Оказывается, она сбежала, — сообщила мне возбужденная Мерилл.
— Джек, ты знал об этом? — спросила мама.
— Нет... то есть да... не совсем.
— Как понимать твое «не совсем»? — включился в разговор отец. — Ты помог этой девушке убежать от ее родителей? Ты что, похитил ее?
— Это было совсем не так.
— Тогда как? Ты понимаешь, что подобное обвинение может сломать тебе жизнь. Вместо престижного колледжа ты попадешь в...
— Ну почему у тебя все крутится вокруг престижного колледжа? — вдруг спросила отца мама. — Талию никто не похищал. Разве она показалась тебе испуганной или подавленной? По-моему, она только радовалась, что попала в другую страну.
Я наградил мать благодарным взглядом.
— Джек, давай-ка рассказывай нам, как все было на самом деле, — потребовала она.
Уж лучше рассказать самому. Они все равно узнают.
— Я расскажу. Но вам придется выслушать все до конца и... поверить, что я ничего не придумал.
Отец что-то пробормотал насчет моих способностей приврать, но мать жестом утихомирила его. Я рассказал им все. И про то, как мы встретились и как убежали.
— Быть такого не может, — заявил отец, выслушав мой рассказ.
— Я бы сам не поверил, если бы не видел это собственными глазами. Извини, папа, камеры в мобильнике у меня нет, и подтвердить это снимками не могу. Но замок был. И король с королевой. И тронный зал, где мы с Трэвисом примеряли короны. И принцесса Талия.
— Дело не в том, что мы тебе не доверяем. Но все это...
Мать запнулась, подыскивая слово.
— Ты хочешь сказать, все это слишком невероятно. Вот! Смотри.
Я схватил газету.
— Приглядись. Это ведь не снимок Талии. Тогда фотографию еще не изобрели. Это ее портрет, написанный маслом. И посмотрите, что у нее на голове.
На портрете Талия была изображена с короной.
— История покруче сериала! — восхищенно заметила Мерилл.
По шестому каналу повторяли вчерашнее интервью с королем. За кадром слышался голос репортера: «Этот обезумевший от горя человек утверждает, что он из другого мира и иной эпохи».
Появился новый видеоряд. Отец Талии был уже без короны, но по-прежнему в своей королевской мантии. Он снова походил на короля с рекламы гамбургеров. Талия рассказывала, что эта мантия надевается только в особо важных случаях.
Я повернулся к отцу:
— Кто-нибудь из твоих знакомых носит такую одежду? Говорю тебе: он — король. Когда мы с Талией вчера вечером увидели это выпуск...
— Вчера вечером? — переспросила мать. — Значит, вы уже вчера знали об этом?
— Ого! — произнесла свое любимое словечко Мерилл.
— Ты еще вчера вечером узнал о поисках и ничего не предпринял? — начал заводиться отец. — Джек, я знал о твоей безответственности, но...
— Пап, ты можешь удержаться от мгновенных выводов? Дело было не так. Талия хотела сразу же позвонить своему отцу. Я с ней согласился. Но мне было страшно. Я боялся: вдруг у властей возникнет та же мысль, что у тебя — будто я похитил Талию? Я предложил ей дождаться твоего возвращения и спросить, как поступить.
— С чего это вдруг?
— Понимаю, тебе это кажется глупым. Надо было действовать немедленно. Но ты сам знаешь: когда полиция допрашивает подростков без их родителей, их часто вынуждают сознаваться в том, чего они не совершали. Просто кому-то из полицейских показалось, что они виноваты. В общем, я подумал, что ты подскажешь лучший способ действий. Так уже не раз бывало. Вот я и уговорил Талию дождаться твоего возвращения.
— Ты подумал, что я смогу вам помочь? М-да, не ожидал...
Отец был явно удивлен. Впервые за долгое время я не увидел на его лице складку между бровями — знак недовольства.
Теперь весь экран занимало лицо короля. По его щекам текли слезы.
— Я думаю, нужно немедленно позвонить и успокоить этого человека. Сказать, что скоро он увидит свою дочь, — сказал отец.
Мать одобрительно кивнула.
— Странно, а что это Талия заспалась?
Только сейчас я сообразил, что она еще спит. Это было очень странно, если учесть ее привычку вставать рано. Может, ей не хотелось уезжать и она оттягивала звонок отцу до последнего? Я постучал в дверь кабинета.
— Талия! Просыпайся. По «ящику» опять твоего отца показывают.
Ответа не было. Я постучал громче.
— Талия! Слышишь! Я переговорил со своим отцом, и он считает, что нужно немедленно позвонить.
И снова тишина.
— Талия!
Я подергал дверь. Заперта. Насколько помню, Талия не запиралась. Сомневаюсь, что она вообще умела пользоваться замком. Тогда я стал изо всех сил дубасить по двери и звать Талию.
В кабинете было тихо.
Вчера с ней случился обморок. Вдруг он повторился? Вдруг она задохнулась или, хуже того, умерла?
— Талия!
Я уже хотел ломать дверь, когда мать принесла шпильку. Замок был несложный, и его удалось открыть. Я распахнул дверь.
Комната была пуста.

ГЛАВА 30
ТАЛИЯ

Меня окружала темнота. Не такая, как когда спишь. Наверное, такая темнота бывает, когда лежишь в гробу, закрытая ото всех и вся, и сквозь крышку не проникает даже крошечного лучика света.
Может, так оно и было, пока я спала триста лет? Может, это погружение в новый долгий сон?
Но за триста лет я не видела никаких снов. Интересно, приходили ли феи меня проведать? Или только одна Мальволия? Наверное, она постоянно следила за мной.
Тихо и темно. Я проваливаюсь в сон.

ГЛАВА 31
ДЖЕК

— Должно быть, Талия вышла через гараж, — сказала мама. — Ей не терпелось позвонить отцу. Вот она и заперла дверь изнутри.
— Сомневаюсь, чтобы Талия так поступила. Она бы мне обязательно сказала.
А вдруг нет? Она ведь действительно порывалась вчера позвонить отцу. Она понимала мой страх, но желание услышать отцовский голос было сильнее. Выбралась из дома, нашла где-нибудь телефон-автомат. Это тебе не через ежевичный лес идти!
У меня в комнате зазвонил мобильник. Я бросился туда, надеясь, что это Талия.
— Талия!
— Чувак, ну и в историю ты попал.
Трэвис! Это Трэвис звонил мне из Европы.
— Где ты сейчас? — спросил я. — Что-нибудь знаешь насчет Талии?
— Я только знаю, что его величество со своими доблестными воинами выследили меня и теперь готовы пытать, чтобы выудить сведения. Я им твержу, что ничего не знаю. Наконец они разрешили мне позвонить, вот я и звоню. Заставь ее отзвониться предку.
— Во-первых, я что-то не помню, чтобы в замке были телефоны. А во-вторых, ее здесь нет.
— А разве она не сбежала вместе с тобой?
— Нет, — соврал я. — Ты сейчас где? С ее родителями?
— Я с ее отцом в Брюсселе. Должен тебе сказать, над ним тут дико потешаются.
— Так она не позвонила сюда? У нас по нескольким каналам крутили интервью с ее отцом.
— Здесь тоже. Все думают, что она сбежала с тобой, но никто не знает твоего имени. Тебя продолжают именовать «американским парнем».
Пока я говорил, в комнату вошла Мерилл. У нее в руках я заметил шкатулку с драгоценностями Талии. Эту шкатулку Талия везде носила с собой. Значит, она куда-то отлучилась и должна вернуться.
В руках у Мерилл я заметил и другой предмет.
— Джек, а ты сейчас дома?
— Дома. Но ее здесь нет. Честно, Трэвис. Я не знаю, где она.
Второй предмет тоже был старинным, как и шкатулка. Чем-то он напоминал большое вытянутое яйцо, но с заостренным концом. Прежде я никогда не видел такой штуки, но сразу понял, что это.
Веретено.
— Трэвис, извини, мне нужно идти. Я тебе потом позвоню, — сказал я и закончил разговор.
Я вернулся в кухню. Туда же пошла и Мерилл, неся шкатулку и веретено.
— Она не звонила домой, — сказал я родителям. — Наверное, ее похитили.
— Похитили? — удивилась мама. — Это невозможно. Я проверила окна. Стекла целы. Талия даже не пыталась открыть окно. А на всех дверях у нас стоит сигнализация.
— Ведьме не надо разбивать окно, а если она и разобьет, то мгновенно все исправит.
— Ведьме? — удивилась Мерилл.
— Да. Ее отец и вся его «королевская рать» не смогут найти Талию. Нам надо отправляться в Эфразию.

ГЛАВА 32
ТАЛИЯ

Когда я проснулась, вокруг было светло и пусто. Я лежала на матрасе, но не на резиновом, наполненном воздухом. Я провела ладонью по грубой ткани матраса (простыней не было) и слегка укололась. Нет, не веретеном. Это был острый черенок маленького перышка. Матрас был набит перьями!
Я выглянула из окна. Поначалу я видела лишь голубое небо и большой каштан, затенявший траву. Постепенно глаза привыкли к свету, и я стала различать другие предметы: куст остролиста, свисавшую соломенную крышу хижины. Вдалеке, внизу, я увидела знакомый шпиль замка.
Я вернулась домой! Я в Эфразии!

ГЛАВА 33
ДЖЕК

— В Эфразию? — переспросила мама.
— Ну да. На самом деле, она не из Бельгии, а из Эфразии.
Я вспомнил слова Талии о «самом высоком в Эфразии холме», где стояла крестьянская хижина.
— Но Талия никак не могла вернуться в Европу, — скептически поморщилась мама. — Даже если бы она среди ночи выскользнула из дому — так быстро ей туда не попасть.
Родители до сих пор отказывались верить в разные волшебные штучки.
— Для вас это прозвучит полным безумием, но можно вернуться в Эфразию и не на самолете, — сказал я.
— Джек, нам сейчас не до сказок, — нахмурился отец.
Я чувствовал себя полнейшим идиотом, выкладывая им свою версию. Скорее всего, Мальволия провела принцессу через какой-то магический портал. Конечно, это даже не идиотизм. Это смахивало на полное сумасшествие.
Но тогда таким же сумасшествием можно назвать и трехсотлетний сон принцессы, и ее пробуждение от поцелуя оболтуса вроде меня. Значит, в нашем мире иногда происходят безумные вещи.
Увы, только не для моего отца. И все же, если я рассчитываю на его помощь, нужно набраться терпения и убедить его, что Мальволия похитила принцессу.
— Вчера, когда мы гуляли по «Фейрчайлду», Талия потеряла сознание. Я подумал, это от солнца или от множества впечатлений. Но она сказала, что злая ведьма утащила ее в Эфразию. Я тогда тоже не поверил и приписал все обмороку и галлюцинациям. А теперь Талия исчезла, и я виноват, что вчера ей не поверил.
— Джек. — Мама положила мне руку на плечо (я не помню, когда она это делала в последний раз). — Нужно внимательно осмотреть ближайшие к дому места. Без машины она не могла далеко уйти. Но если мы ее не найдем, тебе придется смириться с фактом, что Талия вновь сбежала.
— Она никуда не убегала, — возразил я. — И не собиралась убегать, иначе захватила бы свои драгоценности. А вот эта штука, — я показал на веретено, — вообще не ее. Вот лучшее доказательство того, что у нас побывала ведьма.
За разговорами мы не заметили, как Мерилл притащила в кухню свой ноутбук и уселась что-то выискивать в Интернете.
— Эй, смотрите, что я нашла! — крикнула сестра, показывая на страницу из Википедии.
— Не сейчас, Мерилл, — отмахнулся отец.
Он внимательно разглядывал одно из ожерелий Талии.
— Тогда хотя бы послушайте! «В конце своей жизни Карло Маратти подвергался насмешкам за утверждение, что он был учителем рисования у принцессы Талии Эфразийской. Современники Маратти знали: Эфразия — плод его больного воображения. Вскоре художник полностью потерял память...» Слышали? Это учитель рисования Талии. Она мне про него рассказывала.
— Ничего не понимаю, — пробормотал отец, разглядывая на свет сапфиры ожерелья.
— Карло Маратти умер в тысяча семьсот тринадцатом году. Здесь написано. Это значит, папочка, что Джек говорит правду. Талия действительно родилась в семнадцатом веке. И она — настоящая принцесса. Если бы ты поговорил с нею, ты бы это сразу понял.
Отец посмотрел на монитор ноутбука, потом снова на ожерелье и сказал, обращаясь к матери:
— Дана, нам придется поверить нашему парню.
— Почему? — даже удивился я.
— Почему? — следом повторила мать.
— Я не думаю, что Джек вел бы себя так самоуверенно, если бы все это было полной выдумкой. Я бы и сам не прочь взглянуть на то местечко.
— Какое местечко? — спросила мать.
— На Эфразию. Островок старины. Звучит просто восхитительно.
— Так ты действительно мне веришь?
На какое-то время я даже забыл, до чего расстроен исчезновением Талии. Хорошо, отец не знал, что в статьи Википедии каждый может вписать любую небылицу. Я не удивился бы, если Мерилл этим и занималась.
— Но ты же веришь своим словам? — спросил отец.
— Да. Талия говорила, что Мальволия грозилась забрать ее в свой дом. А дом стоит на самом высоком холме Эфразии.
— Но почему мы не можем просто позвонить ее родителям и сказать, чтобы проверили этот дом на холме? — недоумевала мама.
Я вспомнил опустевший надувной матрас, подушку, еще сохранявшую впадину от головы Талии. Наконец, я вспомнил про ведьмино веретено.
— Возможно, мне придется... опять ее спасать, — сказал я.

ГЛАВА 34
ТАЛИЯ

— Что тебе от меня надо? — крикнула я.
В комнате было пусто, но я знала: Мальволия где-то рядом. Затаилась, как летучая мышь под потолком.
Ответа не было.
Неужели она ушла? Перенесла меня в Эфразию и оставила здесь, дав полную свободу? Иди, принцесса, куда хочешь? Слишком уж это просто и не похоже на Мальволию.
Сколько я ни вслушивалась — никаких скрипов и шорохов. Никаких признаков Мальволии. Полная тишина, какая бывает только в эфразийских домах. Американские дома наполнены разными звуками. Там допоздна включены телевизоры, гудят компьютеры, щелкают часы. И конечно же, ни на секунду не умолкают кондиционеры.
В хижине Мальволии был прохладно без всяких кондиционеров, поскольку дом стоял на высоком холме и в тени развесистого каштана. Я с наслаждением дышала свежим эфразийским воздухом, который не подвергался никакой «фильтрации» и «кондиционированию». Он пах моим детством. Я вспомнила о родителях и вздохнула. И снова стало совсем тихо. Неужели в доме никого нет? Тогда что мне мешает отсюда уйти?
В самом деле, что мне терять? Дом невелик. Если Мальволия спряталась, я ее услышу, а она услышит меня.
Я встала.
На мне по-прежнему была одежда, в которой я спала на надувном матрасе, — голубые штаны и рубашка без рукавов. Туфли остались в Америке. Я осторожно ступала по простым деревянным половицам, пробираясь к двери, в которой было прорезано окошечко. Встав у двери, я выглянула наружу. Поблизости не было никого. Ни пастуха со стадом, ни крестьян. Сейчас я выйду и пойду в родной замок.
Я оглянулась. Никого. Тогда я открыла дверь.
— Далеко собралась, принцесса?

ГЛАВА 35
ДЖЕК

Мама не стала слушать моих возражений и сказала, что мы должны объехать окрестности в поисках Талии. Я решил не спорить — какие-то два часа ничего не меняли. Мы побывали даже на ближайшей автостанции и спросили, не видели ли там светловолосую девушку. Потом мы заехали еще в несколько столь же бесполезных мест, где якобы могла побывать Талия. Конечно же, никто ее там не видел.
Закончив ритуал безрезультатных поисков, мы вернулись домой. Я включил компьютер, чтобы заказать по Интернету билет на ближайший рейс до Брюсселя.
— Закажи два билета, — сказал отец.
— Зачем два?
— Один себе, другой мне.
Я слышал об отцовском желании увидеть Эфразию, но подумал, что это опять из разряда «хорошо бы». Мысль провести с отцом десять часов на борту самолета и еще неизвестно сколько времени в Европе меня не слишком вдохновляла.
— А как же твоя работа? — спросил я. — Ты же говорил, что у тебя все дни расписаны по минутам.
— Когда надо, я могу передвинуть свои дела, — пожав плечами, ответил отец.
— Но я бы мог отправиться и один. В прошлый раз я ехал самостоятельно.
Мерилл, конечно же, не упустила случая влезть в наш разговор.
— Когда в прошлый раз ты отправился самостоятельно, ты сбежал с тура, забрался в несуществующую страну и похитил наследницу престола. Папе проще поехать с тобой, чем выцарапывать тебя потом у бельгийской полиции или из эфразийской тюрьмы.
— Заткнись! — шикнул я на сестру.
— Дело не в этом, — сказал отец.
— А в чем?
— Мне вдруг захотелось самому увидеть Эфразию. И потом, если ведьмы, проклятия и похищения действительно существуют, все это очень опасно. Если Мальволия все триста лет помнила про Талию, так просто ее козни не прекратятся.
Ого! Отец впервые отнесся к моим словам серьезно и поверил в них!
— Тогда нам пора собираться, — сказал я.
Следующие двадцать четыре часа мне предстояло провести бок о бок с отцом. Сначала в самолете до Брюсселя и потом в машине, по пути в Эфразию.

ГЛАВА 36
ТАЛИЯ

Она меня поймала! Ледяные пальцы Мальволии сжимали мое запястье.
— Далеко собралась, принцесса? — спросила ведьма.
— Домой, в замок. Спасибо тебе, что вернула меня в родные места.
— Не торопись.
Мальволия развернула меня и толкнула обратно в комнату.
— Какое диковинное одеяние — Ее черные глаза скользнули по моей рубашке и штанам. — Негоже являться в замок вот в этом. Принцесса не должна забывать о своем достоинстве.
— Ты собралась меня мучить? Приковать цепью к стене?
Спросив об этом, я поняла свою оплошность. Ведь я подсказала Мальволии то, до чего она, быть может, и не додумалась бы.
— Нет, принцесса. За что тебя мучить? Ты не сделала мне ничего дурного.
— Тогда почему ты не отпустишь меня домой?
Ведьма покачала головой:
— Я хочу отомстить твоему отцу. А ты — лишь пешка в моей игре.
Меня учили играть в шахматы, и я знала, сколь незавидна судьба пешки на клетчатой доске. Пешки гибли первыми, тогда как короли и королевы продолжали битву.
— Так ты собралась меня... убить? Но зачем тебе это? Отец меня обожает. За мое возвращение он даст тебе все, что ты пожелаешь.
Мальволия уставилась в пространство, словно думала, что бы потребовать у моего отца.
— Я желаю видеть твоего отца несчастным и сокрушенным. Пусть испытает то, на что он когда-то обрек меня.
Она подвела меня к столу. Там лежали куски зеленой материи, оттенок которой точно соответствовал цвету моих глаз. Я поняла: все это — части платья. В стороне я увидела мотки зеленых ниток и зеленые пуговицы.
— Мы сошьем тебе дивное платье, принцесса. Ты же мечтала о платье под цвет своих глаз? Только его будут шить не какие-то нанятые твоим отцом портные, а ты сама. А затем я отправлю это платье королю. Оно будет замечательно сидеть на твоем мертвом теле.
— На моем... мертвом теле?
— Месть, принцесса, — занятие не из приятных.
Выходит, она намеревалась не просто меня убить, а предварительно заставить сшить собственный саван. Я заглянула в черные глаза старухи и увидела там то, чего не видела раньше: ненависть. Ненависть, от которой родители так старательно меня оберегали.
Слишком поздно я осознала, насколько правы были отец и мать. Они были совершенно правы, а я даже не смогу им этого сказать. Скорее всего, я их больше не увижу.
Зеленые эфразийские холмы за окном только усиливали весь ужас задуманной ведьмой мести.
Нет! Этого не может быть! Немыслимо, чтобы я проспала триста лет, чтобы умереть столь жестоким и дурацким образом. Может, судьбой мне и был предначертан такой конец, но почему я должна покорно принимать судьбу?
— А разве мало того, что ты обрекла меня и все королевство на трехсотлетний сон? Эфразия проснулась совсем в другом мире. Я думаю, королевство уже разрушено. Время так отомстило моему отцу, как тебе и не снилось. Неужели тебе этого мало?
— Берись за работу, принцесса.
Голос Мальволии напоминал скрежет камней, оказавшихся под колесами кареты.
— Пора начинать шить твое прекрасное платье.
«С какой стати я должна его шить? — хотела спросить я у ведьмы. — Зачем мне, принцессе, будущей королеве, шить это платье, зная, что по окончании работы меня ждет смерть?»
Я ничего не сказала. Ведьма нашла бы, что ответить. Я присмотрелась к кускам. Кажется, у портных это называлось кроем. Чтобы соединить все части, даже опытной швее понадобилось бы не менее недели. А ведь я никогда не держала в руках иголку. Если мне не давалось рисование, то, скорее всего, овладение навыками шитья займет достаточно много времени. За это время меня... могут спасти.
Джек. Я не осмеливалась надеяться, и тем не менее. Я ведь рассказала ему, где находится хижина Мальволии. Он бывал рассеянным. Надеюсь, это он все-таки запомнил. Быть может, он сумеет сюда добраться и спасти меня раньше, чем Мальволия...
— Берись за шитье, — повторила ведьма.
И здесь я решила пустить в ход все свое обаяние и дипломатию. Возможно, Мальволия приготовилась к тому, что я начну ей дерзить и упрямиться. Зачем? Грубость и упрямство еще никогда не приносили желаемых плодов.
— Я бы рада взяться, — любезнейшим тоном произнесла я. — Но я совсем не умею шить. Тебе придется меня научить.
— Это я и намереваюсь сделать.
Сделав один дипломатический шаг, я перешла к следующему. Мне очень кстати вспомнились сказки «Тысячи и одной ночи» (конечно, я вспомнила и то, как госпожа Брук старалась помешать моему чтению этой книги). Шехерезада, героиня сказок, оттягивала свою казнь, рассказывая каждую ночь по одной сказке, пока ее пленитель не решил помиловать ее.
— А не будешь ли ты так любезна сначала меня покормить? У меня живот сводит от голода. После еды я сумею лучше усвоить твой урок.
Цепкие глаза старухи впились в меня. Мальволия пыталась понять, вру я или действительно хочу есть. Наконец она сказала:
— Ты и впрямь отощала, ваше высочество. Хорошо, я приготовлю тебе поесть. Накрывай на стол.
Я снова выглянула в окно. Вокруг хижины — никого. Никаких шансов на спасение.
Мой единственный возможный шанс — это Джек.

ГЛАВА 37
ДЖЕК

Билетов на прямой рейс до Брюсселя не было. Чтобы не тратить время, мы заказали билеты на лондонский самолет. После этого я позвонил Трэвису и попросил передать отцу Талии, чтобы его люди обыскали самый высокий в Эфразии холм и крестьянский дом на этом холме. Для ясности я добавил: холм находится рядом с тем местом, куда в детстве госпожа Брук водила Талию на прогулки. Трэвис обещал все в точности передать.
— Да, вот еще что.
— Что-то забыл?
— Когда окажетесь там, будьте осторожны. Талия очень боялась этой ведьмы Мальволии. Теперь вижу, что не напрасно. Мальволия — опасный противник.
— Что значит опасный? У нее что, гранатомет на чердаке спрятан? Или она умеет палить из автомата?
— Хуже. У нее есть магические способности.
В суете сборов я старался не думать о том, что Талии нет рядом и что я вообще могу ее больше не увидеть. Возможно, ее уже нет в живых. И все из-за того, что я не послушал ее вчера и мы не позвонили ее отцу. Сегодня все было бы по-иному.
Зато у меня будет предостаточно времени, чтобы раздумывать об этом, сидя в самолетном кресле.
Да, времени у меня было предостаточно. Мне вспоминались ситуации, когда я мог что-то изменить или предотвратить. Для этого требовалось всего-навсего прислушаться к словам других людей. Но я не желал никого слушать, считая свое мнение единственно правильным. Я мысленно пообещал себе: когда все это закончится, я обязательно постараюсь вслушиваться в то, что мне говорят, а не возражать с первых же слов.
Шел четвертый час нашего полета. Я сидел в уютном самолетном кресле (одно преимущество полета с отцом — он всегда летает первым классом), слушал свой айпод и размышлял о жизни. Многие пассажиры спали, но мне было не до сна. Я слишком беспокоился о Талии. Жаль, что нельзя было включить мобильник и позвонить Трэвису. Неужели мобильники действительно мешают бортовой радиосвязи? Можно было бы, например, пойти в туалет, запереться там и попробовать позвонить. Но я решил не испытывать судьбу. И потом, если Трэвис сейчас в Эфразии, его телефон все равно вне зоны покрытия.
Отец не привык разбрасываться временем. Он и в самолете работал, совершенно не обращая на меня внимания. Честно говоря, я к этому привык. Я достал из рюкзака блокнот с планом сада и решил продолжить работу. Но у меня не получалось. Я стал думать о том, какие деревья и цветы лучше посадить возле замка. Мысли сразу перекинулись на Эфразию и высокий холм. Где он находится? И действительно ли ведьма держит Талию в своей хижине?
— Чем занимаешься? — спросил отец, дотрагиваясь до моего плеча.
— Что?
Я инстинктивно прикрыл блокнот рукавом куртки.
— Что это у тебя в блокноте?
— А-а, — с деланой небрежностью ответил я. — Это так, математика. Домашнее задание.
Я еще со школы усвоил: лучший способ отключить родительское внимание — это сказать им, что ты делаешь домашнее задание.
— Насколько помню, ты этот колледж выбирал только потому, что там не дают заданий на лето.
Опять сглупил! Колледж я выбирал, потому что хотел доказать отцу — я способен на самостоятельные поступки. Хотя я быстро понял: информационные системы и все, что с ними связано, — это не для меня. Честнее было бы вернуться в школу, но этого не позволяла моя гордость.
— Это не домашнее задание, а что-то вроде дополнительного. Для продвинутых, — соврал я.
Такая наживка должна понравиться отцу.
— Я только не понимаю, какое отношение это имеет к информационным системам? — не отставал мой настырный предок. — Это скорее похоже на дизайнерский набросок.
Пришлось на одно вранье навернуть другое.
— Мистер Бламфилд — он преподает у нас историю компьютерных вычислений — считает, что человек должен быть разносторонне развит. Ну, как в эпоху Возрождения. Он говорит, что мы должны развивать пространственное мышление, а не только абстрактное.
Я очень надеялся, что отец забудет об этом разговоре и не станет выяснять у мистера Бламфилда его взгляды по поводу разностороннего развития.
— Нельзя сравнивать наше время с эпохой Возрождения, — сказал отец. — Мне это лишний раз показывает, что в твоем колледже работают не слишком компетентные преподаватели. Я думаю, года, который ты там провел, более чем достаточно. Хватит по-глупому тратить время. Возвращайся в школу.
Отец снова погрузился в работу. Я одержал маленькую победу над собой, не затеяв с ним спор. На самом деле мне не хотелось ни продолжать учебу в этом скукотном колледже, ни возвращаться в школу и снова каждый день видеть Амбер. Уж лучше действительно торговать грунтом и удобрениями.
А может, так и сказать ему прямо сейчас? Я вспомнил слова Талии: «Нужно правильно выбрать время». Сейчас время явно было неподходящим. Я не знал, кем меня теперь считает отец. Пару дней назад я осмелился отстоять свое право заниматься тем, что интересно мне. А вчера, как маленький, свалил принятие решения на него. По-моему, отец был не слишком рад, что я не проявил самостоятельности и понапрасну потратил драгоценное время. Фактически, это из-за меня он летел сейчас в Европу. И если я еще заговорю с ним о проекте сада вокруг королевского замка... Сад подождет. Вначале мы должны найти Талию!
Я продолжал рисовать, пока в салоне не погасили верхний свет. Можно было бы включить лампочку над головой, но я решил постараться уснуть, чтобы завтра не клевать носом.
Что-то сейчас делает Талия?

ГЛАВА 38
ТАЛИЯ

Старуха приготовила мне завтрак. Сперва я опасалась есть — вдруг еда отравлена? Потом сообразила: если бы она хотела убить меня, то убила бы сразу, не став кормить.
После еды я очень медленно мыла посуду, глядя из окна на каштан. Может, я сумею влезть на него и сбежать? Мальволии надоели мои проволочки, и она заворчала:
— Хватит прохлаждаться! Работа ждет.
— Извини, дорогая Мальволия, но посуду я тоже никогда не мыла, и потому мне требуется больше времени, чем ты рассчитывала.
— Конечно, на твое проворство я не рассчитывала, — буркнула ведьма.
Я домыла посуду, затем села к столу, где Мальволия начала учить меня премудростям шитья.
Если за едой я молчала, то теперь, оказавшись с ней за одним столом, решила пустить в ход свои дипломатические навыки, которым меня обучали много лет. Я надеялась, что мне удастся разговорить ведьму и она постепенно изменит свое отношение ко мне и перестанет воспринимать меня как избалованное продолжение моего отца, столь ненавидимого ею. Тогда постепенно ей может расхотеться меня убивать. Во всяком случае, надо попытаться.
— Как ты быстро и красиво шьешь, — сказала я, когда Мальволия показала мне, каким образом соединяются два куска материи.
— Я ничего не шью, принцесса. Это ты шьешь.
— Я говорю про платья, которые ты сшила на мое шестнадцатилетие. Может, за триста лет ты о них и забыла, но я помню. Более красивых платьев я не видела. Ты сшила их с помощью магии?
Она покачала головой:
— Нет. С помощью магии можно соединить куски платья, но фасон магия за тебя не придумает. Чтобы сшить красивое платье, нужно владеть ремеслом шитья, а не только уметь накладывать заклятия.
В ее голосе я уловила оттенок тщеславия.
— Но ты, несомненно, владеешь этим ремеслом, — сказала я.
Мне за это время удалось с грехом пополам вдеть нитку в иголку. Теперь я пыталась завязать узелок на скользкой шелковой нитке.
— Я же была швеей, пока твой отец все не разрушил в моей жизни.
— Мой отец?
— О, черт! — Старуха повернулась к окошку. — Как они вынюхали меня?
Я тоже выглянула в окно. Вдалеке ехали двое всадников. Того, что покрупнее, я узнала. Это был Плезант — один из стражников замка. Тот самый любитель выпить, что стерег Джека в темнице. Всадники двигались в направлении хижины. Ура! Я спасена!
— Они едут за мной! — забыв про дипломатию, закричала я.
— Замолчи!
Я раскрыла рот, чтобы крикнуть снова, но оттуда не донеслось ни звука. Я онемела.
— И сиди смирно, — приказала ведьма, после чего я утратила способность двигать руками и ногами. — Вот так-то лучше. Не знаю, как их угораздило меня найти. О том, что я здесь живу, никто не знал с самого твоего рождения. Но они мне не помешают.
Я знала, почему они нашли жилище ведьмы. Это Джек! Джек поверил мне и запомнил, где находится ее дом — на самом высоком холме Эфразии. Уж не знаю как, но Джек сумел передать эти сведения моему отцу, и тот послал стражников.
Только они меня не найдут. С проворством, немыслимым для пятисотлетней ведьмы, Мальволия поволокла мое одеревеневшее тело в глубь комнаты. Ногой она откинула ветхий коврик. Под ним оказалась дверца. Ведьма открыла дверцу и потащила меня вниз, в погреб. Лестница была длинной и крутой. Скорее всего, в погребе водились крысы. Еще хорошо, что Мальволия тащила меня за руки, иначе я бы ударялась головой о каждую ступеньку. Но это меня мало утешало. Спасение было совсем рядом, однако это не меняло дела.
Наконец мы достигли дна. В погребе было совсем темно. Мальволия утащила меня в угол и положила на пол, прикрыв рваным одеялом.
— Отдохни, принцесса.
Я умею видеть во тьме и потому, прежде чем Мальволия полезла наверх, успела разглядеть ее лицо. Мальволия изменила облик. Нет, она не превратилась в ту старуху, что встретилась мне в комнате, увешанной зелеными платьями. Когда стражники постучатся в дверь, им откроет добродушная старая крестьянка.
Она закрыла дверцу. Я слышала шаркающие шаги ведьмы. Наверное, торопится прикрыть ковриком дверцу. Еще и чарами окружит — тогда стражники буду смотреть и не увидят. Я отчаянно пыталась шевельнуться, пробовала кричать. Все напрасно. Я прекратила попусту тратить силы. Неужели я останусь в этом погребе навсегда? Она не забудет снять свои чары, когда стражники уйдут? Потом я молча усмехнулась абсурдности своих вопросов. Какое это имеет значение, если ведьма все равно собралась меня убить?
В дверь хижины постучали.
— Кто там? — писклявым старушечьим голоском спросила Мальволия.
— Королевская стража. — Я узнала голос Плезанта. — Нам велено обыскивать все дома. Вот и до твоего добрались.
— Ой, как не вовремя, — запричитала ведьма. — У меня не прибрано.
— Это нас не волнует, — ответил стражник Катберт, никогда не отличавшийся умом и наблюдательностью. — У нас приказ короля. После нас и приберешь.
— Может, перекусить желаете? Так я быстро.
— Некогда нам перекусывать, — отрезал Плезант. — Давай, Катберт, начинай.
Я слышала тяжелые шаги кованых сапог двух королевских увальней. Они обшаривали углы. Я надеялась, что сейчас кто-то отодвинет коврик и увидит дверцу.
— А что за беда приключилась? — все тем же голосом спросила Мальволия.
— Королевская дочка исчезла, — ответил Катберт.
— Принцесса? Красавица наша? Бедняжке и так досталось с этим заклятием.
— Король думает, что эта чертова Мальволия не успокоилась. Похищение принцессы — ее рук дело.
Мальволия скрипуче рассмеялась.
— Тогда, господа стражники, не понимаю, зачем вы пожаловали ко мне? Неужто я похожа на Мальволию? Да будь я Мальволией, разве ходила бы со скрюченной спиной? Разве бы у меня кололо в боку?
Катберт тоже засмеялся.
— Королевский приказ. Погреб у тебя есть?
— Нет. Хижина у меня маленькая, но и с ней едва управляюсь.
— Маленькая не маленькая, а осмотреть мы обязаны, — заявил Плезант.
Он стоял почти у самой дверцы. Сейчас наверняка потребует убрать коврик, и я спасена. Но не останусь ли я на всю жизнь немой и бездвижной?
— Ой, господа стражники. Больно мне на вас смотреть. Вон как устали. Может, по кружечке винца? У меня свое, домашнее.
— Не положено, — угрюмо возразил Катберт.
Он хоть и не блистал умом, но службу свою знал.
— За себя говори, — огрызнулся Плезант. — Вон сколько времени сюда по жаре тащились. Как будто королевские писцы не знают, кто здесь живет. Гоняют нас, будто мы не люди!
— Вот и я говорю: горло промочить не повредит, — подхватила Мальволия. — Компанию мне составите. Не люблю я пить одна.
По моей щеке прополз какой-то червяк и скрылся под одеялом. Я не могла ни вскрикнуть, ни шевельнуться, словно я уже мертва и черви сползаются попировать на моем лице.
— А что, пожалуй, составим тебе компанию, — подхватил Плезант. — В замке пить нечего.
Я вдруг подумала: способны ли мертвые слышать живых? Если да, чем это для них является — утешением или проклятием?
— Ладно уж, по кружечке, — согласился Катберт.
Я услышала хлопок откупоренной пробки, стук кружек и скрип стульев.
— А вам известно, что когда-то эта Мальволия служила в замке? — спросила ведьма.
— Не врешь? — пробасил Плезант.
— Вроде я что-то такое слышал, — сказал Катберт. — Швеей она была. Но это было давно, до всей той истории с веретеном.
Значит, Мальволия когда-то была швеей в замке? Как странно. И еще страннее, что отец мне ни разу об этом не рассказал.
Я ощутила на лице второго червяка. Я не могла его скинуть и дожидалась, когда он сорвется с моего носа на пол.
— Еще по кружечке? — предложила Мальволия.
— Люблю щедрых людей, — засмеялся Плезант.
— Как же нам не быть щедрыми, если вы наш покой охраняете? — елейным голосом произнесла ведьма.
Она вновь наполнила кружки. Потом предложение повторится, и так — пока бутылка не опустеет. Довольные стражники усядутся на коней, а отцу скажут, что ничего в этой бедной хижине не нашли. И больше они сюда не вернутся. А мне придется провести остаток дней (жалкую горстку) за шитьем платья и ожиданием смерти.
Где ты, Джек?

ГЛАВА 39
ДЖЕК

Из лондонского аэропорта я позвонил Трэвису. Он специально выбрался за пределы Эфразии, чтобы нас встретить.
— Нашли Талию? — сразу же спросил я. — Где она была? Там, где я говорил?
— Пока мы ее не нашли, — разрушил мои надежды Трэвис. — Король отправил на тот холм двоих стражников. Они заявили, что дом действительно есть, но в нем живет безобидная гостеприимная старуха.
Талия могла ошибиться. Я как-то об этом не подумал.
— Слушай, а может, высоких холмов несколько? И домов несколько?
— Эти парни утверждают, что объехали и осмотрели все. Но сам понимаешь: двое тупых стражников на тощих клячах — это тебе не отдел по борьбе с наркотиками.
Я вспомнил, с какой легкостью мы с Талией выбрались из тюрьмы, а потом и из замка.
— Нужно отправить больше людей. Пусть проверят каждый дом в королевстве.
— Что? Пока безуспешно? — спросил отец, когда я закончил разговор.
— Никаких следов, — ответил я.
Честно говоря, я ждал, что он сейчас начнет сожалеть о напрасно потраченном времени. Но вместо этого отец сказал:
— Как удачно, что нам почти не пришлось ждать. Через несколько минут — посадка на брюссельский рейс. Идем.
Вскоре мы уже сидели в другом самолете и летели в Брюссель. У меня из головы не выходили эти поиски в доме на холме. И вдруг мелькнула мысль: если Мальволия ведьма, ей ничего не стоит принять любой облик.

ГЛАВА 40
ТАЛИЯ

Спустя двадцать минут после ухода довольных Плезанта и Катберта Мальволия выпустила меня из погреба и сняла чары. Возможно, таким будет и мой конец. Ведьма просто бросит меня в свое подземелье умирать от голода.
Я была благодарна ей, что она все-таки намеревалась отправить меня к отцу. Пусть и в мертвом виде. Он поймет: я не сбежала из замка с молодым иноземным парнем.
Хотя, по правде, так оно и было.
Но пока я не собиралась покоряться судьбе. Я должна вернуться к отцу и все исправить. Если меня не спасут, мне нужно будет уговорить Мальволию отпустить меня. В дипломатии это называется жестом доброй воли.
И потому, когда она сняла чары, я не стала сетовать на «плен в плену». Как ни в чем не бывало я потянулась и сказала:
— Благодарю, что не продержала меня там долго. После неподвижности так приятно пошевелить руками и ногами.
Эти слова я сопроводила самой обаятельной улыбкой.
Но старуха не поймалась на мою благодарность.
— Давай, давай, шевели, пока они у тебя шевелятся. Не так-то долго им осталось шевелиться. А потом — снова за работу.
Моей главной задачей было произвести исключительно благоприятное впечатление на Мальволию. Однако шитье не превратилось в видимость работы. Я принялась постигать его с усердием, какого не проявляла ни в каких своих прежних занятиях. Мне нравилось ощущать прохладу шелка, струящегося между пальцев. Мне было приятно видеть, как отдельные куски кроя встают на свои места и становятся частями платья. Если бы не мое нынешнее положение, я бы, пожалуй, сочла шитье достойным занятием для себя. Ведь до сих пор я не делала ничего полезного.
Когда я сказала об этом Мальволии, она проворчала:
— Я учу тебя шить не для твоего удовольствия, но если тебе это нравится... что ж, наслаждайся.
Я провела за шитьем несколько часов. Единственным звуком был шелест материи. Мои стежки — поначалу крупные и неуклюжие — становились все мельче и изящнее. У меня был свой расчет: чем мельче стежки, тем больше времени уйдет на шитье. Кажется, Мальволии понравилось мое усердие, и она налила мне небольшую миску фасолевого супа. Я надеялась, что Мальволия, как и большинство эфразийцев, не любит зря жечь свечи. Значит, с заходом солнца моя сегодняшняя работа закончится. Я намеревалась растянуть шитье на столько дней, сколько возможно.
Солнце краснело и ползло вниз. Я теребила пальцами шелковую нить.
— Какой вкусный суп, — сказала я ведьме.
Стоит ли говорить, что ела я очень медленно, тщательно разжевывая каждую фасолину?
— Да уж, такого тебе в замке не подавали, — буркнула Мальволия.
— Конечно. Пиртл, главная королевская повариха, не очень-то и умеет варить супы. У нее они получаются слишком солеными. Наверное, ты и сама помнишь?
Мальволия промолчала. Я попробовала зайти с другого конца:
— Я слышала твой разговор со стражниками. Ты им говорила, что когда-то служила в замке. Это правда?
Мальволия сощурилась.
— Ты сама знаешь. Чего спрашиваешь?
— Я ничего не знаю, потому и спрашиваю. Мне об этом не рассказывали.
— Ты и впрямь не знаешь?
Похоже, мое неведение немного озадачило ведьму. Некоторое время она разглядывала заходящее солнце, потом сказала:
— Меня это не удивляет. С какой стати твоему отцу рассказывать такое? Он ведь тебе с детства твердил, что я — злая и коварная, что я только и помышляю, как бы тебя погубить.
«А разве не так?» — мысленно спросила я, забыв, что она умеет читать мысли. Но сказала я опять совсем другое: то, что требовала моя дипломатическая стратегия.
— Отец почти ничего не рассказывал о тебе. Я слышала только о том, что мне ни в коем случае нельзя дотрагиваться до веретен. С самого раннего детства, каждый день.
— А ты все равно дотронулась, — засмеялась Мальволия. — Тебе этого было не избежать. Но я немало позабавилась, наблюдая за жалкими усилиями твоего отца уберечь тебя от встречи с веретеном.
«Удивляешься, что отец, как мог, меня защищал?»
Меня удивляло и другое: если мое соприкосновение с веретеном было неизбежным, зачем Мальволия явилась в замок и заманила меня в башенную комнату? Может, боялась, что я избегну ее проклятия?
Будто прочитав мои мысли, она сказала:
— Я сама принесла веретено. Я должна была убедиться, что все идет так, как мною задумано.
«Какая забота!» — мысленно усмехнулась я, однако вслух произнесла:
— Я была рада услышать о неизбежности моей встречи с веретеном. А то я обвиняла себя в легкомыслии. Точнее, отец меня обвинял.
Мальволия снова засмеялась.
— Это очень похоже на твоего отца. Ему всегда надо кого-то обвинять.
— А ты считаешь, он тебя обвинял незаслуженно? — не выдержала я. — Ты меня прокляла. Обрекла на трехсотлетний сон. И теперь, когда я пробудилась, ты говоришь, что заклятие, видите ли, снято ненадлежащим образом, и это якобы дает тебе право похитить меня и вновь подчинить своей воле.
Ну вот! Опять я нарушила одно из главных правил дипломатии: умение сдерживать выплеск чувств. Мне нельзя было это говорить. Но осуждающие слова уже вылетели из моего рта, и обратно их не затолкаешь.
— Я говорю о том времени, когда я была обычной швеей в замке, а твой отец — всемогущим королем.
Я впервые задумалась о том, что злоба и желание отомстить связаны у Мальволии с чем-то более серьезным, нежели торжество, на которое ее «забыли» пригласить.
— Так что тогда случилось?
— Сейчас это уже не имеет значения.
Она махнула в сторону стола:
— Убери посуду. Если больше не будешь задавать мне свои назойливые вопросы, я разрешу тебе провести вечер не за шитьем, а за чтением. Мое зрение уже не то, и в сумерках я плохо вижу стежки, а твоим медлительным рукам я не доверяю.
Я сомневалась насчет ее слабого зрения, но спорить не стала. Я убрала посуду, а потом уселась читать ведьме единственную книгу, имевшуюся в доме. — Библию. Я читала до тех пор, пока не погас огарок свечи.

ГЛАВА 41
ДЖЕК

Перелет до Брюсселя занял всего час. Трэвис встретил нас в аэропорту. Мой отец сразу же направился в пункт проката машин.
— Привет, вечный соня и обжора, — сказал я Трэвису. — Спасибо, что встретил нас.
— Можешь не благодарить. Мне хотелось улизнуть из замка. Король злющий. Того и гляди, упрячет в свою тюрягу как пособника.
Отец закончил с оформлением проката и подошел к нам.
— Ты тоже веришь, что все это — не выдумки? — спросил он Трэвиса. — Королевство, проклятие, ведьма, похитившая принцессу?
— Мистер О'Нейл, неужели вы думаете, что мы с Джеком просто решили приколоться? Или хуже того, «травки» накурились, и нам потом все это привиделось? Даю вам честное скаутское: я это видел собственными глазами. И мне нужно помочь Джеку. После всего, что мы натворили с этим... пробуждением, я тоже ощущаю свою ответственность.
— Это хорошо, когда человек сознаёт ответственность, — одобрительно кивнул мой отец и поглядел на меня.
— Поэтому садимся в машину и поехали, — сказал я. — Вдруг сейчас Талия опять уколола палец веретеном?
Слова вырвались у меня сами собой, и только потом их смысл ударил по мне. Мне очень захотелось поскорее увидеть Талию и убедиться, что она жива и невредима. Конечно, лучше бы прямо сейчас. Но нам еще нужно было добраться до Эфразии.

ГЛАВА 42
ТАЛИЯ

Мальволия не стала заколдовывать меня на ночь. Вместо этого она заколдовала все запоры на окнах и на двери. Любая моя попытка сбежать сразу же стала бы ей известна. У семьи Джека есть нечто похожее. У них это называется «системой безопасности».
Утром я продолжила шитье. Я мыслила растянуть его на несколько дней. Но корсаж платья был почти готов. Оставалось лишь прорезать петли для пуговиц. Юбка много времени не займет. Я надеялась, что все-таки доживу до завтрашнего утра.
Я прекратила работу, чтобы полюбоваться творением своих рук.
— Нечего прохлаждаться, — подстегнула меня Малволия.
Сегодня она была в особенно дурном настроении.
— Прости... Оно такое... красивое.
Мне нужно снова попытаться вызвать Мальволию на разговор. Это единственный шанс спастись.
— Ты так добра ко мне. Если ты отпустишь меня, я поговорю о тебе с отцом. Я сумею его убедить... извиниться перед тобой за то, что тогда не пригласил тебя на празднество по случаю моего крещения.
— Твоего крещения? — насмешливо переспросила ведьма. — Думаешь, все дело в этом?
— Мне так говорили с детства, а ты не захотела рассказывать. Разве дело в другом?
Я вывела маленький стежок и остановилась, ожидая ее ответа.
— Да, дело в другом.
Мальволия оглядела мои стежки. Я думала, она заставит меня поторапливаться, но вместо этого ведьма сказала:
— На твоем месте я бы так не цеплялась за жизнь. Твой отец очень сердит на тебя за все, что ты сделала. Ты разрушила его королевство. Когда-то он был королем пусть маленькой, но самостоятельной державы. А теперь он кто? Что касается твоих возможностей выйти замуж — они тоже утрачены. Все твои возможные женихи давным-давно мертвы. Так ради чего тебе жить?
Если мне не для чего жить, тогда жизнь стала бы для меня куда более худшим наказанием, чем смерть. По логике, которой меня тоже учили, это так. Однако я не стала говорить ведьме о логике. Я ей сказала другое:
— Я люблю одного человека.
— Быть того не может, — усмехнулась ведьма, наклоняясь ко мне. — И кого же?
— Его зовут Джек, — сказала я, откладывая в сторону шитье. — Он — тот самый парень, что разбудил меня.
— А-а! Простолюдин, устроивший тебе ложно обставленное пробуждение. Он не был твоей настоящей любовью. Просто некий парень, наткнувшийся на тебя. Ты ему понравилась, вот он и решил тебя поцеловать.
— Поначалу так оно и было. Но за эти дни мы поняли, что любим друг друга. Он был добр ко мне. Он обо мне заботился.
Мальволия не пыталась меня остановить, и я рассказала ей про Джека: про наш побег, про полет на самолете, про вечеринку, его родителей и, наконец, про то мгновение, когда он признался мне в любви.
— Ты и сама там была, — напомнила я ведьме. — Во всяком случае, мне показалось, что внутри водяной лилии я видела твое лицо.
— Да, принцесса. Я там была. Значит, ты говоришь, что любишь этого парня?
— Люблю. Поначалу, когда он меня разбудил, я его совсем не любила. Но когда узнала получше, увидела, как он добр ко мне... и не потому, что я принцесса. Просто он полюбил меня. И я полюбила его.
Мальволия задумалась.
— Забавно. Как, говоришь, этого парня звать?
— Джек, — ответила я и всхлипнула.
Мною владела не только грусть разлуки. Я готова была расплакаться совсем по другой причине.
— Он заботился обо мне. Если я умру, боюсь, это разрушит и его жизнь. В чем-то он — совсем мальчишка.
— И он тебя тоже любит?
Я кивнула. В черных глазах Мальволии что-то мелькнуло. Что-то человеческое, чего я не видела прежде.
— Сколько времени мы с тобой проболтали, — вдруг спохватилась она. — Давай, работай.
Я шила медленно, любуясь каждым стежком. Потом я снова спросила ее:
— И все-таки, Мальволия, скажи: почему ты так ненавидишь моего отца? Ты вознамерилась меня убить. Так хотя бы объясни, за что.
— Не так надо спрашивать, — сказала Мальволия, махнув мне, чтобы я продолжала шить. — Ты лучше спроси, почему он так ненавидит меня? Вся вражда началась не с меня, а с него.
— Хорошо. Тогда расскажи мне об этом. Мои родители держали меня в неведении. Наверное, им было что от меня скрывать.
— Да, принцесса. Ты очень многого не знала.
В хижине стало тихо. Долгое время единственным звуком оставалось легкое поскрипывание шелковой нити, трущейся о мои панталоны для сна. Я терпеливо ждала. Наконец Мальволия нарушила молчание.
— А знаешь ли ты, что до тебя у твоих родителей уже был ребенок?
— Это ложь! — закричала я.
Конечно, ложь! Мальволия решила восстановить меня против моих же родителей. Разве мне не говорили постоянно, что я — единственный и долгожданный ребенок? Что они так давно мечтали о нем и молились? Я знала, что послана отцу и матери в ответ на их горячие молитвы.
— Вижу, они и впрямь многое от тебя утаивали. Так знай: за два года до твоего рождения у твоих родителей был сын. Его звали Джордж.
Мальчик, названный в честь моего деда Джорджа. Представляю, как отец был бы счастлив иметь наследника. Но я до сих пор не верила словам Мальволии.
— Меня взяли в замок швеей, как и многих фей королевства.
Я знала, что Мальволия — ведьма, а совсем не фея, но предпочла промолчать. Я отложила работу и приготовилась слушать ее рассказ.
— Как и по случаю твоего рождения, по случаю рождения Джорджа твои родители задумали устроить грандиозное торжество. Я считалась самой лучшей швеей во всем королевстве. Мне поручили сшить для твоего брата крестильную рубашку, а еще платье для твоей матери.
Я затаила дыхание.
— На шитье рубашки для малыша ушло немало недель. Достаточно сказать, что материал привезли из Египта. Длиной она была три фута. Верхнюю часть украшали складки и вышивка, а нижнюю предстояло расшить сотнями маленьких жемчужин.
Глаза старухи подернулись туманом воспоминаний.
— Накануне торжества я пришла в детскую, чтобы примерить рубашку на младенца. При нем находилась госпожа Брук, а сам он спал. Он выглядел таким спокойным. Лежал себе на животике, засунув пальчик в рот. Госпожа Брук спросила, не послежу ли я за ним, пока она сходит проверить воду для его купания. Тогда она была довольно молодой и глупой. Подозреваю, ей хотелось полюбезничать с кем-то из придворных, а купание было лишь предлогом. Тем не менее я согласилась. Она ушла, а я осталась с младенцем.
Я невольно улыбнулась, представив властную госпожу Брук глупой молодой фрейлиной. Мальволия не заметила моей улыбки — настолько она была погружена в свои воспоминания.
— Я просто любовалась спящим младенцем. Он был таким красивым. Как я уже говорила, госпожа Брук умчалась на свидание, а я осталась. Мне вдруг захотелось добавить жемчуга на подол рубашки. Я села шить и, наверное, целый час шила, не поднимая головы. Госпожа Брук не возвращалась. Джордж продолжал спать. А у меня меж тем еще было не докончено платье для твоей матери. Я решила еще раз взглянуть на младенца, а затем послать кого-нибудь на поиски загулявшей госпожи Брук.
Глаза Мальволии наполнились слезами. Я уже догадывалась, что услышу дальше. Так вот почему родители никогда не рассказывали мне про моего брата!
— Я ожидала увидеть безмятежно спящего младенца. Но вместо этого увидела неподвижное посиневшее тельце. Ребенок задохнулся во сне.
Ткань выпала у меня из рук.
— Что я только не делала, пытаясь его оживить. Тормошила, трясла, даже ударяла по щечкам. Убедившись, что это не помогает, я попробовала оживить его силами магии. И вот тогда-то вернулась госпожа Брук и все испортила. Увидев мертвого ребенка и меня над ним, произносящую заклинания, она сразу же испугалась за свою шкуру. Госпожа Брук принялась громко кричать. Она вопила на весь замок. Вскоре в детскую сбежались придворные и слуги. Госпожа Брук на ходу сочинила историю, будто я намеренно заколдовала ее, принудив уйти из детской, а сама задушила младенца.
— Но почему поверили не тебе, а ей? — не удержалась и спросила я.
— Я была одинокой и замкнутой. Это всегда вызывает подозрения. Едва король услышал о смерти наследника, он обезумел от горя, приказал схватить меня и казнить на месте. Но я была слишком умна. Я жила дольше короля и знала больше, нежели он. Я перехитрила его, скрывшись в ином пространстве. Я изменила свой облик, чтобы он не смог меня найти. Король заявил, что я никакая не фея, а ведьма, пробравшаяся в замок с целью убить его наследника. Меня объявили детоубийцей, а мое имя было предано проклятию.
— Но ведь ты была ни в чем не виновата.
— Ни в чем. Я любила младенца и мечтала увидеть его в сшитой мной крестильной рубашке. Я знала: никто не захочет меня слушать. Это было несправедливо. Чудовищно несправедливо.
Я сразу вспомнила, как боялась отцовского гнева. Я коснулась плеча Мальволии.
— Это было чудовищно несправедливо.
— Но я восстановлю справедливость, — своим прежним, безжалостным тоном произнесла она. — Меня незаслуженно обвинили в убийстве одного ребенка короля Луиса. Если я убью второго, это будет справедливым возмездием королю.
Теперь уже мои глаза наполнились слезами. Она убьет меня. Она рассказала мне трагическую историю своей жизни, но жалости ко мне она не испытывает. Я для нее — только продолжение моего отца.
Но я не имела права сдаваться. Я подавила слезы и сказала:
— Добрая фея, я тебе очень сочувствую. Никто не давал моему опту права поверить одной стороне, не выслушав другую. Он жестоко поступил с тобой, и у меня нет слов оправдания его поступку.
— Да, жестоко, — согласилась старуха. — Потому я и должна восстановить справедливость.
— Если за проявленную моим отцом жестокость ты убьешь меня, это не будет справедливостью. Неужели ты этого не понимаешь?
Я больше не сдерживала слез. Они лились у меня по щекам.
— Пойми, Мальволия: я — не мой отец. Представь себе, что я нахожусь сейчас в таком же положении, как ты тогда. Ты хочешь убить меня за поступок, который я не совершала. Я не сделала тебе ничего дурного. Пожалуйста, не делай меня орудием своей мести.
Я ждала ее ответа. Ведьма попробовала что-то сказать, но смолкла и отвернулась.
— Берись-ка за свое шитье, — после долгого молчания сказала она.
Я очень хотела бы расшить это платье сотнями жемчужин, чтобы продлить работу. Но я не стану просить Мальволию об этом. Бесполезно. Совсем бесполезно.

ГЛАВА 43
ДЖЕК

Был полдень, когда мы добрались до Эфразии. Ежевичный лес значительно уменьшился и поредел, но не настолько, чтобы проехать через него на машине. Мы пошли пешком. Забавно было смотреть на отца, шагающего в своем деловом костюме, с портфелем и ноутбуком. Зато как загорелись у него глаза, когда мы пришли в эфразийскую деревню! Она стала больше похожа на Колониальный Уильямсбург. Люди в старинных одеждах поили и чистили лошадей, кололи дрова и занимались иными старинными делами. Растения по-прежнему оставались чахлыми, а сами дома — обветшалыми, с облупившейся краской, но их обитатели были живыми.
— Должен признаться, я тебе не верил, — сказал отец. — Я все-таки думал, что это твои фантазии.
— Знаю.
— Но это невероятно. И всему этому... триста лет.
Мы пошли дальше. У самого замка отец достал коммуникатор, чтобы сделать снимки.
— Вот он! — вдруг закричал кто-то.
— Хватай его! — крикнул другой.
Не успел я и ахнуть, как мясистые руки сдавили мне шею. Второй молодец крепко держал меня за руки.
— Эй! Что вы делаете? Что тут происходит? — закричал отец.
— Вот он, злодей, похитивший мою дочь! — заорал его величество король Эфразии. — Говори, где она?
Спасибо, ваше величество, за теплую встречу. Только в двадцать первом веке так дела не решают.
— Как видите, не со мной. Я приехал помочь вам с поисками вашей дочери.
— Сомневаюсь, — угрюмо буркнул король. — Мы уже осмотрели указанный тобой дом на самом высоком холме. Талии там нет.
— Вы уже там были?.. Знаете, ваше величество, трудно говорить, когда ваш молодец сдавил мне шею. Может, он уберет руки? Все-таки мы вам помощники, а не враги.
Король подал знак. Стражники с явной неохотой убрали руки.
— Ваше величество, вы сами осматривали тот дом? — спросил я.
Король даже поморщился от такой дерзости.
— Не королевское это дело по холмам лазать. Я послал своих стражников.
Я покосился на его ребят. Один показался мне знакомым.
— Слушай, не ты ли стерег королевскую тюрьму, когда я оттуда сбежал?
Стражник виновато кивнул.
— Думаю, вы добросовестно потрудились, — сказал я, играя на тщеславии этих взрослых мальчишек. — Но вдруг вы что-то пропустили, когда осматривали дом?
— Не-а. Катберт — он был со мной — подтвердит. Все просмотрели как велено. Верно, Катберт?
Они переглянулись, после чего второй стражник выдавил:
— Верно.
— Плезант, вы действительно осмотрели в том доме все углы и щели? — спросил король.
Плезант? Ну и имечко!
— Сверху донизу?
— Ага, — ответил щуплый Катберт.
— И даже погреб? — допытывался король.
— У старухи нет погреба, — пробасил Плезант. — Но все кладовки мы проверили. Пусто.
— Слышал? — раздраженно спросил меня король. — Поиски продолжаются. Я приказал осмотреть все дома Эфразии. Никаких сил не пожалею для поиска дочери.
— Тогда, ваше величество, позвольте мне немедленно присоединиться к поискам. А чтобы вы не думали, будто я сбегу, пусть со мною пойдут двое ваших стражников.
Стражникам вовсе не улыбалось снова тащиться в такую даль, но сказать это вслух они не смели и потому только что-то бубнили себе под нос.
До короля, видимо, дошло, что мы с Трэвисом действительно хотим помочь с поисками.
— Ступайте. Если намерение ваше искренне, я не стану вам препятствовать. Я только хочу снова увидеть Талию.
Он отвернулся и шмыгнул носом.
— Я наговорил ей ужасных вещей. Если я не смогу исправить эту чудовищную оплошность, мне незачем жить.
Взгляд короля упал на моего отца.
— А ты останешься здесь. Как залог их возвращения.
Я подмигнул отцу, и мы с Трэвисом, сопровождаемые королевскими стражниками, отправились к самому высокому в Эфразии холму.

ГЛАВА 44
ТАЛИЯ

Ну вот, корсаж моего платья готов. В нижней части нет ничего сложного. Сшить ее куски я смогу достаточно быстро, а это значит, что моя жизнь оборвется завтра утром или даже сегодня вечером. Я посмотрела в окно. Вспомнила, как вчера вечером в небе горели яркие звезды. Здесь они гораздо ярче, чем в мире с электрическими лампочками.
Я старалась шить как можно медленнее. Из глаз капали слезы. Я вытирала их куском шелка, который подобрала среди обрезков. Трудно поверить, что когда-то мне ужасно хотелось надеть такое платье. Скоро я его надену. И что дальше?
— Не тяни время, — бросила мне Мальволия.
Я запихнула «носовой платок» в карман пижамных штанов и принялась за подол платья. Стежки на нем я старалась делать совсем крошечными.
— Я кое-что решила, — через некоторое время вдруг сказала Мальволия.
— Что именно? — спросила я, не смея надеяться, что ее решение означает мою свободу.
— Я решила тебя не убивать. Как я неповинна в смерти младенца Джорджа, так и ты не виновата, что твой отец был жестоко несправедлив ко мне. Зачем я буду брать грех на душу, убивая тебя?
— Так значит, я могу идти? — спросила я, от радости едва не выронив иглу. — Спасибо тебе, Мальволия.
— Нет. Так просто я тебя не отпущу. Но я дам тебе шанс на жизнь.
— Шанс?
— Ты почти выполнила условия моего проклятия. Ты проспала триста лет и пробудилась от поцелуя. Но я очень сомневаюсь, что это был первый поцелуй любви. И потом, тот парень не хотел на тебе жениться.
— Но в двадцать первом веке никто не женится в шестнадцать лет.
— Да, конечно, — язвительно усмехнулась ведьма. — Теперь все мечтают быть... рок-звездами. Что ж, тем труднее будет сказать: «А после они жили счастливо». И потому я решила устроить тебе испытание.
— Испытание?
— Я сама дошью платье. Такой швеи-копуши, как ты, я еще не видела.
— Я намеренно тянула время. Кому хочется умирать? — сказала я, но Мальволия только махнула рукой.
— ...и когда платье будет готово, ты его наденешь, а я уколю тебе палец веретеном.
— Опять? — воскликнула я, вовсе не обрадованная таким поворотом событий.
— Да, опять. Ты заснешь. Я окружу холм своими чарами, и на этот раз глупость Флавии мне не помешает. А проснешься ты только в том случае, если тебя поцелует юноша, который и есть твоя настоящая любовь и судьба, который способен пройти множество миль и не побояться мучительных испытаний, дабы тебя найти. Если он это сделает, ты будешь свободна.
— Но... но стражники из замка уже побывали здесь. Ты уверила их, что меня в этой хижине нет. Тогда как же он меня найдет?
— Я же тебе сказала: испытание будет трудным. Если он тебя любит, то не поверит этим охламонам и пойдет сюда снова. Настоящая любовь не сгибается под тяжестью испытаний. Истинная любовь не принимает «нет» в качестве ответа. Если он тебя любит, он обыщет весь свет, и уж конечно все дома в Эфразии, пока тебя не найдет.
— А если он этого не сделает?
— Тогда твой сон продлится вечно.
На зеленый подол платья упало несколько моих слезинок. Я люблю Джека. Люблю по-настоящему. И все-таки я не могу поручиться, что у него хватит настойчивости довести поиски до конца.
— Нечего мочить платье слезами, — сердито бросила мне Мальволия. — Шелк от них портится.
Она забрала у меня платье и принялась шить.
Я тупо сидела и роняла слезы, глядя на дерево за окном. Дул сильный ветер. Я достала кусок шелка, вытерла слезы. И тут у меня появилась мысль.
— Мальволия, — как можно ласковее окликнула я ее.
— Чего тебе?
— Может, пока ты шьешь, я смогу немного погулять вокруг дома?
— И сбежать? — засмеялась старуха. — Нет уж, сиди здесь.
— Но я подумала... — Я теребила шелк, подбирая нужные слова. — Я знаю: ты — могущественная фея. Тебе ничего не стоит окружить пространство невидимой стеной, за которую мне будет не проникнуть. Просто мне захотелось подышать свежим эфразийским воздухом. А то ведь опять погружаться в сон. Быть может, я дышу в последний раз.
— Что, не слишком-то уверена в своем парне? — засмеялась Мальволия.
— В нем-то я уверена. Но ты задала ему очень трудную задачу.
Ведьма задумалась.
— Ладно, иди. Все лучше, чем мельтешить у меня перед глазами. Но знай: если осмелишься ступить хоть шаг за те сосны, там и останешься лежать.
Я кивнула, зная, что каштан находится ближе сосен.
— Спасибо тебе. Пойду, надышусь родным воздухом.
Опасаясь, что Мальволия может передумать, я быстро вышла за дверь. Я всеми силами надеялась, что ведьма не заметила кусок зеленого шелка, унесенного мною в кармане панталон.

ГЛАВА 45
ДЖЕК

Я пересмотрел столько крестьянских домов, что впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь. Некоторые были даже уютными. Снаружи. Внутри в глаза сразу бросалось отсутствие элементарных удобств, телевизоров, радио и телефонов. В Штатах если какая-нибудь знаменитость шоу-бизнеса уселась бы в машину без нижнего белья, об этом через пятнадцать минут знала бы вся страна. Здесь же оказалось, что жители не осведомлены о трех главных новостях:
1. Принцесса исчезла.
2. Они проспали триста лет.
3. На дворе уже двадцать первый век.
Нам приходилось рассказывать им об этом снова и снова (только не знаю, насколько они понимали). Мы прошли не менее двадцати миль. Солнце начинало сползать к горизонту. И нигде — ни малейших следов пребывания Талии.
Дорога, по которой мы шли, вела к холму, где, скорее всего, и кончалась.
— Надо поворачивать назад, — пробасил уставший Плезант. — Завтра продолжим.
— Пока светло, надо посмотреть еще, — сказал я.
— Нечего тут больше смотреть, — возразил не менее уставший Катберт. — Нам до ближайшего дома целый час топать.
— А вон еще один дом, — сказал Трэвис, указывая на дом, что стоял на самой вершине холма.
— Там мы были. Его самым первым и осмотрели, — сказал Плезант.
— Это у вас самый высокий холм? — спросил я, чувствуя, как ветер бьет мне в грудь, словно требуя поворачивать назад.
— Ага. Лезли туда, и все зазря. Кони идти отказывались.
Я вглядывался в дом на вершине. Заросли вокруг него были еще гуще, чем в других местах Эфразии. Я понял: путь туда потребует изрядного напряжения сил, а на этот раз у нас не было ни сэндвичей, ни пива. Возможно, этот увалень Плезант прав, и надо поворачивать назад. Ведь Талия могла и ошибиться. Это был сон, а во сне привидится что угодно. А вдруг она сейчас не в Эфразии? Вдруг я вообще ее больше не увижу?
— Поворачиваем, — сказал я.
Я старался гнать мрачные мысли, твердил себе, что вовсе не бросаю поиски. Нет, я их ни в коем случае не бросаю. Просто нужно отдохнуть, набраться сил, а завтра мы продолжим искать.
Я в последний раз оглянулся на ту хижину. Деревья раскачивались так, будто на вершине бушевал ураган.
И вдруг я что-то заметил на высоком каштане, росшем неподалеку от двери дома. Я толкнул Трэвиса:
— Ты ничего не видишь?
— А что я должен видеть?
— Посмотри туда. Вон на тот каштан.
Я вспомнил, как Талия рассказывала про то, что в комнате, где мы ее нашли, она увидела старуху в окружении множества зеленых платьев. И цвет всех платьев точно соответствовал цвету глаз принцессы.
Трэвис нехотя пригляделся.
— Видишь? — спросил я.
— Ну, вижу. И что такого? Кусок какой-нибудь сгнившей тряпки.
— Вспомни, мы больше нигде тряпок на деревьях не видели. Надо подняться и проверить.

ГЛАВА 46
ТАЛИЯ

Мальволия шила с умопомрачительной быстротой. На то она и фея... или ведьма — это смотря кого спрашивать. Через два часа платье было окончательно готово.
— Надевай, — велела мне она.
Упрямиться бесполезно. Мальволия верила, что оказала мне милость, не убив, как собиралась. Милость во имя настоящей любви. Поэтому сомневаться в том, что Джек придет за мной, было бы равнозначно сомнению в силе нашей любви.
Но ведь наша с ним любовь сильна. Мои сомнения были вызваны тем, что Джек еще не совсем взрослый. Да, он любит меня, однако он слишком молод, не всегда серьезен и склонен делать ошибки. Говоря его собственными словами, он «может облажаться». И хотя я до кончиков пальцев, до корней волос была уверена в его любви ко мне, я все-таки сомневалась в его способности противостоять Мальволии или... моему отцу.
С этими мыслями я надела платье. Оно получилось на редкость красивым. Если мне суждено проспать еще триста лет, я по крайней мере сохраню в памяти это ощущение красоты.
— Спасибо тебе, что дала мне этот шанс, — сказала я Мальволии.
— Чую, не больно-то ты рада.
— Тебе это только кажется. Я тебе очень благодарна. Если... когда мой возлюбленный меня разбудит, я буду серьезно говорить с отцом о тебе. Я сделаю все, чтобы он тебя простил.
— Рада, что характером ты не пошла в отца. Знаю: ты все-таки боишься, что твой парень тебя не найдет. Если любит — найдет.
Я молча кивнула.
— А разве можно не любить тебя, принцесса? Уж на что я горела желанием отомстить твоему отцу, и то не смогла тебя убить. Ты далеко ушла от своевольной капризной девчонки, встретившейся мне триста лет назад. Раньше ты думала только о себе. Теперь, смотрю, научилась думать и о других. О родителях, о Джеке. Даже обо мне.
Я снова кивнула.
— А теперь, моя дорогая, пора ложиться.
Мальволия уложила меня на матрас в углу. Я успела взглянуть на каштан за окном.
— Это больно? — спросила я.
— Нет, — ответила Мальволия.
Она тоже взглянула в окно, будто старалась что-то рассмотреть вдалеке.
— Все будет как в прошлый раз. Но сейчас, подозреваю, твой сон не продлится триста лет... Не будем терять время.
Она вытащила из-за спины руку с веретеном.
— Загадывай желание. А потом дотронешься до веретена.
Мне было трудно противиться ее голосу. «Я желаю, чтобы у Джека хватило сил...»
— Теперь, моя дорогая, дотронься до веретена.

ГЛАВА 47
ДЖЕК

Мы целый час лезли на этот холм, а дом ничуть не приблизился. По-моему, даже отдалился. Ветер дул прямо в лицо, пытаясь отбросить нас назад. Плезант шел с явной неохотой, да и Трэвис растерял весь свой пыл.
— У меня в горле пересохло! — скулил Плезант. — Эля бы сейчас холодненького. Ну чего тащиться туда, где мы уже были?
— В замке сейчас наверняка обед, — сказал Трэвис. — Если мы опоздаем, то нам не на что рассчитывать. «Макдоналдсов» здесь еще не построили.
Я сердито посмотрел на него.
— Ну чего ты? Это я просто так.
— Давай без «просто так», — с заметным раздражением бросил ему я.
Не хватало только нам поссориться.
Солнце село. Еще немного, и совсем стемнеет.
— Эй! — дернул меня за рукав Трэвис. — Ты только посмотри!
— Что там?
— Это же моя жвачка! Я выплюнул ее, и она попала на кору дуба. Вон она.
Он показал на ствол.
— Ну и что особенного? Я должен порадоваться за дуб, что он наконец-то познакомился с жевательной резинкой?
— Я не об этом. Резинку я выплюнул минут двадцать назад. Это значит, что мы ходим по кругу.
На серой коре зеленел комочек жвачки.
— Может, это чужая жвачка, — не слишком уверенно сказал я.
— Ты что, сдурел? Они тут в глаза жвачки не видели. Моя. Говорю тебе: мы здесь уже были.
— Но это невозможно. Мы не можем ходить по кругу. Мы же идем вверх!
Однако кроме Трэвисовой жвачки я заметил еще несколько знакомых деталей ландшафта. Например, вон та смешная скала, похожая на клиновидный кусок сыра.
— Теперь убедился? Скажи, странно как-то, — пожал плечами Трэвис.
Я задрал голову и в который уже раз обвел глазами дом на вершине. Каменный, как Талия и говорила. И по-прежнему недосягаемо далекий.
— Идем дальше, — сказал я, нагибая голову от очередного удара ветра.
Минут через пять почти совсем стемнело. Желудок Трэвиса выразительно урчал.
— Я возвращаюсь, — объявил Катберт. — Сегодня мы в ту хижину всяко не попадем. Сам посмотри.
Я посмотрел. Такое ощущение, что мы не поднимались, а спускались, поскольку сейчас мы находились у подножия. Может, кто-то заколдовал этот холм? Такое вполне возможно. Но если это так, то кроме Мальволии заниматься подобными штучками больше некому. Значит, я на правильном пути и ведьма удерживает Талию там.
В одном из окошек зажегся тусклый огонек. Наверное, свечка. И все-таки вдруг я ошибаюсь? Тогда кто привязал к каштану зеленую тряпку?
Решение возникло у меня само собой.
— Слушайте, ребята, почему бы вам не вернуться в замок? Вы устали и проголодались.
Плезант и Катберт только того и ждали. Они торопливо простились и ушли. Трэвис пробовал возражать:
— В общем, если тебе надо, чтобы я остался...
— Нет. Мне кажется, дальше я должен идти один. Это путь для меня.
— Ну, если ты так уверен...
И чего он ломается? Я по голосу слышал, как ему не терпелось уйти.
— Да, уверен.
— Я пошел. Пока.
И обрадованный Трэвис пустился догонять стражников.
Я продолжил путь наверх. Солнце в небе сменил тонкий серп луны, часто скрывавшийся за облаками. И тогда единственным светом оставалось желтое пятнышко наверху. Мне показалось, что я вижу в окне чей-то силуэт. Может, это Талия?
Меня опять вынесло к каменному «сыру»!
— Ты что, издеваешься надо мной? — крикнул я, задрав голову вверх.
Ответом мне был шум ветра в ветвях. Я еще не адаптировался к европейскому времени и потому спать мне не хотелось. А вот есть хотелось. И ноги устали от пройденных задень миль. Я взглянул на часы. Мой подъем длился уже четыре часа, но я ни на дюйм не приблизился к ведьминому дому.
Прошел еще час. Потом еще. Облака совсем закрыли чахлую луну, и я брел в темноте. В одном месте к кроссовке что-то прилипло. Жвачка Трэвиса, которую я отодрал от коры. Я посмотрел вверх. Дом Мальволии не становился ближе. Чем усерднее я старался подняться, тем больше выбивался из сил. Но я все равно упрямо шел.
В голову опять начали лезть сомнения. А если Талии там нет? Может, она осталась в Майами, потому что не захотела возвращаться домой? Тогда где она сейчас? Пополнила ряды бездомных? А вдруг ее уже нет в живых?
Меня опять вынесло к «сыру». Но сейчас возле каменного обломка что-то темнело. Я подошел ближе. Единственным доступным мне источником света был мобильник. Я достал его и в мерцании кнопок разглядел, что это одеяло и подушка. На подушке белел клочок бумаги. Я поднес его к телефону и прочитал: «Поспи».
Я сопротивлялся как мог, но глаза сомкнулись сами собой, и я провалился в сон.
Спал я плохо. Мне снилось, будто я играю в «Риск». Ведущей была странного вида старуха в черном. Мальволия! Я узнал ее по рассказам Талии. Шел финальный тур игры, категория называлась «Принцесса Талия».
— Как звали того, кто учил Талию рисовать? — спросила старуха.
— А если я не помню? — спросил я. Старуха мрачно усмехнулась.
— Истинная любовь сумеет вспомнить.
Другие участники, а это были Плезант и Катберт, уже вовсю писали. Послышалась знакомая музыка, сопровождавшая «Риск». И вдруг я вспомнил: вчера Мерилл показывала мне страницу из Википедии. Я торопливо написал: Карло Маратти...
Я мгновенно проснулся, так и не узнав, победил ли я в той игре. Возможно, меня разбудило взошедшее солнце. Оно светило мне прямо в лицо. Оглядевшись, я обнаружил, что поднялся на четверть высоты холма.
Как я здесь оказался, если вчера часами ходил по кругу? Действительно ли Мальволия явилась мне во сне, как она являлась Талии? И не потому ли я теперь находился выше, чем вчера, что сумел правильно ответить на вопрос?
Рядом со мной лежал ломоть хлеба, кусок сыра и яблоко. Тут же я увидел кувшин воды. Хотя ни хлеб, ни сыр не выглядели аппетитными, иного выбора у меня не было. За ночь мой голод только усилился. Я отломил немного хлеба, отщипнул сыра и запил водой. Остатки пищи я взял с собой. Воду пришлось оставить. Подушку и одеяло — тоже. Сразу вспомнилось скаутское правило: каждый лишний взятый тобой фунт ты очень скоро почувствуешь на своей спине. Я двинулся дальше. Ветер, который до сих пор, похоже, спал вместе со мной, проснулся и задул с прежней силой.
Мой подъем напоминал вчерашний. Единственное, теперь расстояние до ведьминого дома несколько уменьшилось. Посмотришь — дом как дом. Таких домов в Эфразии полно. А что, если это вовсе и не дом, а мираж? Вдруг Мальволия создавала у меня стойкие галлюцинации?
Но исчезнувшее чувство голода подсказывало: хлеб и сыр никак не могли быть галлюцинациями. Я шел дальше. Дуб с валявшейся под ним жвачкой и клиновидная скала больше не встречались. Теперь на моем пути оказались кусты, похожие на динозавра в окружении синих цветов. Они попадались мне снова и снова, будто я проезжал мимо них на карусели.
И опять я шел до тех пор, пока не стемнело. И опять передо мной появились одеяло с подушкой. Я лег и уснул.
На этот раз мне приснилась игра «Кто хочет стать миллионером?». Вопрос «тянул» на миллион долларов, и к нему предлагалось четыре варианта ответов.
Ведущей снова была Мальволия.
— Слушай вопрос: «Чего больше всего в жизни хотела принцесса Талия?» Варианты ответов: А — влюбиться, В — путешествовать, С — стать великой королевой и D — сделать так, чтобы отец был ею доволен.
Каждый ответ казался мне правильным. Насколько помню, Талия хотела всего этого. Но я должен выбрать что-то одно.
— Не могу выбрать ответ, — признался я.
— В таком случае ты выбываешь из игры, — с заметной радостью сказала Мальволия.
Насколько помню, ведущие этой игры обычно вели себя сдержанно. Чувства проявляли игроки.
— Разумеется, ты можешь взять приз, который уже заработал.
— Что еще за приз? — удивился я.
— Обратный билет первого класса до Майами... вместе с вопросом отца, зачем он понапрасну потратил на тебя столько времени.
— Погоди! — закричал я. Я лихорадочно пытался вспомнить особенности этой игры. — У меня есть подсказка?
— Ты можешь позвонить другу, — с заметным раздражением ответила Мальволия.
Позвонить другу. Позвонить другу. Но кому? Трэвис здесь, в Эфразии, а все прочие мои друзья даже не знали о существовании Талии.
И вдруг меня осенило.
— Я могу позвонить Талии?
— Она в твоем списке, — вздохнула ведьма.
Я услышал сигналы вызова, а затем голос Талии. Слава богу, она научилась пользоваться мобильником. Но откуда у нее взялся телефон?
Ну да. Это же сон.
— Алло!
— У тебя тридцать секунд, — предупредила Мальволия.
— Привет, Талия. Я пытаюсь подняться на холм, чтобы тебя спасти. Сейчас мне нужно дать ответ на вопрос: чего больше всего в жизни ты хотела? Варианты ответов такие: А — влюбиться, В — путешествовать, С — стать великой королевой и D — сделать так, чтобы отец был тобой доволен.
Талия засмеялась.
— Глупенький, ты же знаешь ответ.
— Не знаю, потому и звоню тебе.
— Знаешь. Помнишь, я тебе говорила?
— Нет, не помню! Скажи!
Кто из нас глупый? Неужели она не понимает, что от ответа зависит ее спасение?
— Когда мы делали паспорт, я тебе сказала. Вспомни, Джек.
Зазвенел колокольчик.
— Время истекло. Говори твой вариант ответа, — потребовала Мальволия.
Я вспомнил! Мы только что вышли с ней от человека, сделавшего ей фальшивый паспорт. Она предвкушала полет на самолете. Помню, Талия захлопала в ладоши и сказала: «Больше всего на свете я хочу путешествовать!»
Я сказал Мальволии, что выбираю вариант В.
И опять я проснулся раньше и не узнал, правильным ли был мой ответ и достанется ли мне миллион долларов. Зато теперь я находился уже на середине холма. Возле постели опять появились хлеб, сыр и вода. Я поел и подумал: стоит ли идти вверх? Стоит ли тратить силы, если подъем зависел от правильных ответов, даваемых во сне? Но меня не покидало ощущение, что Мальволия ждет от меня продолжения пути. И я пошел, сопротивляясь ветру. У меня ныло все тело; болели даже те мышцы, которые ну никак не участвовали в ходьбе. Сейчас мне здорово пригодилось бы любое растирание, снимающее мышечные боли.
Я шел и шел. В голове была полная мешанина мыслей. Интересно, о чем ведьма спросит меня в третий раз? Думать об этом было преждевременно и бесполезно. Я двигался до тех пор, пока не стемнело. Я уже не удивился одеялу и подушке, а просто рухнул на землю и заснул.
Мы с Мальволией сидели у нас дома и играли в «Гонку за лидером». Мы оба использовали все фишки и дошли до центра своих досок. Была очередь Мальволии задавать вопрос.
— Назови полное имя принцессы Талии.
— Полное имя? Но туда входит не то семь, не то восемь имен!
Мальволия от радости захлопала в ладоши.
— Да, тут тебе сложно выиграть. Нужно не только назвать имена, но и не перепутать их порядок.
— Минутку! Мы с Мерилл часто играли в эту игру. И правило тут другое. Для завершающего вопроса я могу сам выбирать раздел.
— Что ж, выбирай, — пожала плечами ведьма.
— Выбираю вопрос из раздела спорта.
— Увы, в этой версии игры раздела спорта нет, — захихикала Мальволия.
— Что это за версия такая? — удивился я. — Сколько мы ни играли, раздел спорта был всегда.
Она подала мне коробку. На коробке значилось: «Счастливый случай». Безумно Трудная Версия.
Я потянулся к описанию разделов.
Желтый — Цивилизации эпохи неолита.
Зеленый — Теоретическая физика.
Розовый — Композиторы-додекафонисты.
Голубой — Языки сино-тибетской группы.
Коричневый — Скандинавская мифология в литературе.
Оранжевый — Принцесса Талия.
— Ого! — сказал я, воспользовавшись любимым словечком Мерилл.
Мальволия торжествующе постукивала пальцами по столу. У нее были длинные ногти пурпурного цвета.
— Какой раздел желаешь выбрать?
— Тут один труднее другого.
— Ничего трудного, если мозгов хватает.
Я прекрасно понимал, что во всех других разделах провалюсь с треском.
— Я выбираю вопрос из раздела «Принцесса Талия». Дай мне минуту на обдумывание.
— Пожалуйста.
Она продолжала барабанить по столу. Я сердито посмотрел на нее. Тогда ведьма стала насвистывать музыку, которой обычно завершались выпуски «Риска». Здесь Мальволия ничуть не отличалась от моей сестрицы. Я зажал уши.
Талия Аврора. Имя ее бабушки я хорошо помнил. Потом шли имена трех королей, в алфавитном порядке. Но как же их звали?
— Скоро я выиграю, — совсем как Мерилл, хихикала ведьма.
— Рано обрадовалась, — огрызнулся я.
— Нет, не рано.
Я еще плотнее зажал уши и стал мысленно повторять: «Талия Аврора Августа...» Имена трех королей, потом трех королев.
— Время на обдумывание заканчивается, — громогласно объявила Мальволия, чтобы мне было слышно.
— Нет не заканчивается.
— А вот и заканчивается.
Она говорила с той же интонацией, что и Мерилл. Не хватало только высунутого языка! Я бросил ведьме брошюру с правилами:
— Открой и посмотри.
— За грубость, проявленную к другим участникам, ты можешь лишиться очков.
— Если бы ты сидела тихо, я бы сосредоточился.
Ведьма замолчала и начала листать правила. В это время я услышал голос Талии и стал повторять вслед за ним:
— Талия Аврора... Августа Людвига Вильгельмина Агнесса Мария Роза... Эфразийская.
Я сразу же проснулся. До вершины холма оставалась четверть пути. На этот раз я не увидел никакой еды, а ветер завывал еще громче, чем прежде. Наверное, Мальволия разозлилась, что я дал правильный ответ. Меня это не волновало. Я почти у цели. Я встал и двинулся к вершине.
Теперь я не ходил кругами. Я поднимался выше и выше. Дом становился все ближе. Обычный крестьянский дом с каменными стенами и соломенной крышей. Необычными были, пожалуй, большие окна на чердаке. В других крестьянских домах я таких окон не видел. Да, просто дом. И никакого тебе мрачного замка, как в «Волшебнике страны Оз». Никакого трехглавого пса, как в «Гарри Поттере». Но разве это так важно? Важным было то, что внутри меня ждет Талия.

ГЛАВА 48
ДЖЕК

Я достиг вершины холма. Ветер тут был совсем зверским и ужасно холодным. Неожиданно дверь дома распахнулась настежь.
Неужели мои странствия окончились? Так просто и буднично?
Я шагнул внутрь. Дом состоял из одной комнаты. Талии внутри я не увидел. Только Мальволию, теперь уже не в снах, а наяву. Она тут же впилась в меня своими черными глазами.
— Где Талия? — спросил я, даже не поздоровавшись.
Старуха усмехнулась:
— Она здесь, если сумеешь подойти к ней.
— Что значит «подойти к ней»? Я столько шел по этому бесконечному холму. Я ответил на все твои вопросы. Чего еще тебе надо?
— Все это были пустяки, — снова засмеялась Мальволия. — Чтобы быть достойным принцессы, ты должен столкнуться с драконом.
— С драконом? Я не могу...
Мне представилось, как дракон испепеляет меня своим огненным дыханием. Потом я задумался. Я ведь не предполагал, что отвечу на вопросы ведьмы, но ответил. Я не предполагал, что смогу три дня подряд идти с утра до вечера, преодолевая напор ветра. Однако смог. Возможно, впервые в жизни у меня появилась настоящая цель. Так чего мне бояться дракона? Если мне предстоит его убить, я справлюсь и с этим.
— Для битвы с драконом нужен меч, — сказал я ведьме.
— Не для всякого дракона нужен меч, — ответила она.
— Тогда какое оружие?
Она молча отодвинулась, и я увидел часть комнаты, которую до сих пор она загораживала собой. Это был... уголок офиса с письменным столом и офисным креслом. В кресле сидел мой отец. Перед ним громоздились две кипы папок, и на корешке каждой стояла крупная надпись: СРОЧНО. Высота кипы была не менее трех футов.
Заметив меня, отец нахмурился.
— Джек, это не может обождать? Видишь, я сейчас занят.
— Я не... Я пришел найти принцессу. Ты сам знаешь.
— Чтобы быть достойным принцессы, ты должен лицом к лицу столкнуться с драконом, — повторила Мальволия. — С твоим самым большим страхом.
Кивком головы она указала на мои руки. Только сейчас я увидел, что держу блокнот с планом сада. Я посмотрел на отца, потом на ведьму.
— Ты считаешь, я должен показать это отцу?
Мальволия кивнула:
— Твой самый большой страх.
Снаружи в ветвях свистел и завывал ветер. Я подошел к отцовскому столу. Каждый шаг давался мне тяжелее, чем путь к вершине холма.
— Пап, я тебе должен кое-что сказать.
Отец с трудом оторвался от бумаг.
— Ну что еще? — раздраженно спросил он, поглядывая на разложенные листы.
И тут разом начали звонить телефон на столе и отцовский мобильник. Я протянул блокнот.
— Вот, я тут... немного подурачился.
Мальволия кашлянула. Я расценил это как сигнал и повернулся к ней. Ведьма хмурилась.
— Я сказал не то, что собирался. Это план сада. Мой план сада. Я уже целую неделю его рисую. Сделал несколько эскизов.
Отец взял блокнот и склонился над моими эскизами. Его лица я не видел. Я стал разглядывать каштан, росший за окном. Ветер нещадно раскачивал ветки. Значит, Талии удалось ненадолго выбраться из дома. Она влезла на дерево, как я ее учил, и привязала зеленую тряпку. По сути, только это побудило меня отправиться на вершину и все выдержать. Умница, Талия!
— Ну и? — спросил меня отец.
— Я хочу этим заниматься, — сказал я. — Хочу быть ландшафтным дизайнером. У меня это получается.
— Ты так думаешь? — насмешливо спросил отец, закатывая глаза.
Я понял, что сам он думает по-другому, но ответил:
— Да, я так думаю.
И тогда дракон сделал то, чего я боялся больше всего. Нет, он не окутал меня своим огненным дыханием. Он расхохотался. Громко, безудержно, словно никогда не слышал ничего более смешного. Отец сотрясался от смеха. Он смеялся до слез, и они катились по его щекам.
— Ты — ландшафтный дизайнер? — спросил он между приступами смеха. — Ты?
— А что в этом плохого?
Мне отчаянно хотелось топнуть ногой, как в детстве. Рядом с отцом я частенько ощущал себя сопливым малышом. Но сейчас я не имел права вести себя по-детски.
Отец схватился за бока.
— Слушай, я плачу пятьдесят баксов в месяц парню, который талантливее тебя!
На отцовском столе прямо из воздуха возникла третья кипа бумаг — всевозможные книги и пособия по бизнесу.
— Вот что тебе надо, — заявил отец, перестав смеяться. — Взяться за ум и получить приличное образование в приличном колледже. У меня хватит денег на то, чтобы ты доучился там до конца. Я найду людей, которые помогут тебе это сделать. А после колледжа я возьму тебя к себе на работу.
— Ты возьмешь меня к себе на работу? Зачем мне это надо?
— Джек, а ты до сих пор не догадался? Ты — лентяй и неудачник. Мы с матерью делали для тебя все, но ты не достиг успеха ни в чем. Мы еще можем на что-то надеяться в отношении Мерилл. А ты, если не хочешь, чтобы мы считали тебя полным ничтожеством, должен во всем слушаться нас и выполнять наши требования.
Я давно не плакал от обиды. Но сейчас слезы были готовы брызнуть сами собой. Нет, такого подарка отцу я не сделаю.
— Это... это неправда, — кусая губы, выдавил я.
— К сожалению, правда. Ты — неудачник. Все твои интересы — это болтаться на ваших дурацких вечеринках. Ты даже не смог удержать Амбер.
— Амбер? — Такого выпада от отца я не ожидал, тем более что она никогда ему не нравилась. — А зачем мне ее удерживать? Это она меня бросила.
— Единственное, что у тебя получается, — находить оправдание своим проигрышам. Случай с Амбер — наглядное доказательство того, как ты ведешь себя в трудных ситуациях. Ты просто отступаешь и говоришь, что это тебе не нужно. Амбер потому и бросила тебя, что ты — неудачник. Тогда ты нашел в Европе эту девицу. Если у тебя не получится ее спасти и она умрет, ты решишь, что и она недостаточно тебе подходила. Это стереотип твоего поведения. Ты никогда ни к чему не относился всерьез. У тебя провал за провалом.
В глазах у меня потемнело от злости. Как отец смеет говорить так о Талии? Как у него язык повернулся сравнивать ее с Амбер? Мне хотелось наговорить ему кучу обидных слов, но я сдержался.
— Ты говоришь неправду. Я люблю Талию. И это серьезно.
Отец вновь захохотал. Его смех эхом отзывался из всех углов. Мне пришлось почти кричать, иначе он меня не слышал.
— Я всерьез люблю Талию! И всерьез намерен заниматься ландшафтным дизайном! Теперь я это понимаю. Если я и пойду учиться, то не бизнесу, а ландшафтному дизайну.
Отец перестал смеяться. Наконец-то он меня выслушает.
— Вот что, Джек. Раз уж ты заговорил о серьезности, я тоже скажу тебе вполне серьезно. Для работы в таких сферах, как ландшафтный дизайн, нужно иметь талант. А у тебя, как ни печально, его нет.
Отец вытащил из-под груды пособий по бизнесу мой блокнот.
— Это даже не посредственность. Это — полный отстой.
— Как... как ты сказал?
— Полный отстой.
Отец никогда бы не произнес слов вроде «полный отстой». Это не его манера выражаться.
До меня вдруг дошло: он — не настоящий отец. Он — иллюзия, очередное испытание, устроенное мне Мальволией. Это образ отца, засевший у меня в мозгу, воплощение самых худших моих страхов. Ведьма была права: для сражения с этим «драконом» меч не нужен. Нужно спокойно и твердо заявить о своей позиции.
Я сделал глубокий вдох.
— Жаль, конечно, что тебе мой проект показался «полным отстоем»... Но, нравится тебе он или нет, я намерен заниматься ландшафтным дизайном. А сейчас я намерен сделать то, ради чего три дня добирался сюда, — спасти Талию. Мне некогда говорить с тобой, папа. Я буду очень благодарен, если ты без лишнего шума уйдешь с моей дороги.
— Ты не имеешь права так говорить со мной. Это что за неуважение к отцу?
Одной рукой отец теребил свои короткие волосы, а другой сердито смахивал со стола бумаги.
— Я же знаю: ты думаешь совсем по-другому. Ведь ты поехал со мной в Эфразию. Если бы ты действительно считал меня лентяем и неудачником, ты бы не стал тратить время. И когда я увижу тебя... настоящего, я обязательно покажу тебе свой проект. Он меня просто захватил. Уверен, тебе он тоже понравится. А пока...
Я махнул рукой. Отец, стол, бумаги — все растаяло. Я оказался прав.
— Ну что, у меня получилось? — спросил я Мальволию. — Я прошел все твои испытания?
— Осталось последнее. Взгляни туда.
На полу, на грубом матрасе лежала Талия. Или только ее тело? Вдруг она мертва? Или просто спит? Я подбежал к ней, упал на колени и схватил ее руку. Пульс прощупывался!
Талия шевельнулась. Она ровно дышала во сне.
Я тряс ее. Звал по имени. Бесполезно.
Тогда я понял, что надо сделать. Просто сделать, а не раздумывать, хватит ли моего поцелуя и достаточно ли она меня любит. Я склонился над нею, вспоминая все дни, проведенные вместе: начиная от побега из замка и до последнего вечера в Америке. Ведь это из-за нее так преобразилась Мерилл. Это она убедила моих родителей, что у меня в голове — не только вечеринки. А главное — она поверила в меня и в то, что мне действительно интересно. Не посмеялась, не назвала чушью. Значит, она любит меня. Я люблю ее и сейчас ей об этом скажу.
— Я люблю тебя, Талия, — прошептал я.
А потом я ее поцеловал. Талия вздрогнула и проснулась.
— Ты здесь?
Она оглядела комнату.
— Сколько же я проспала? Год? Или двадцать лет? А вдруг больше, и ты успел состариться? Дай мне посмотреть на тебя.
— Я целых три дня взбирался на этот холм, — сказал я.
— Значит, прошло всего три дня... Она снова оглянулась.
— А где Мальволия?
— Исчезла, — ответил я, уверенный, что так оно и есть.
— Как жаль, — вздохнула Талия. — Я хотела поблагодарить ее. Она была добра ко мне. Научила меня шить. Это платье я сшила почти сама.
— Красивое платье. Ты в нем еще красивее.
Мне не терпелось коснуться Талии. Я все никак не мог поверить, что она — живая, настоящая — здесь, со мной, и больше никуда не исчезнет.
Мы обнялись. Талия целовала мне лицо, щеки, волосы, глаза. Я целовал ее. Нам было не остановиться. Не знаю, сколько времени мы провели бы так, если бы не напоминание ветра. Он несколько раз громко хлопнул дверью.
— Пойдем, — сказал я.
Она в последний раз оглядела комнату, и мы вышли, плотно закрыв за собой дверь.
— А знаешь, о чем я думала? — спросила Талия, когда мы спускались вниз по склону.
— О чем?
Я остановился и снова начал ее целовать. Как-никак я спас принцессу и теперь мог целовать ее столько, сколько мне захочется и пока ей не надоест. Вокруг было непривычно тихо. Мы даже не заметили, как ветер угомонился.
— Я думала, что все произошло правильно. Ты с самого начала был моей настоящей любовью. Потому ты и попал тогда в замок. Потому я и проснулась. Здесь Мальволия ошибалась.
— Ты так считаешь?
— Да. Но у нее были свои причины. Знать бы, куда она пропала. Я бы не отказалась как-нибудь заглянуть сюда снова.
Мы оба посмотрели на вершину. Дом исчез, словно его и не было.
— Завершающий штрих, — улыбнулся я. — Слушай, давай прибавим шагу. Честно говоря, я очень хочу есть. Все три дня Мальволия держала меня на скудном пайке.
— А мне нужно поскорее увидеть отца. Хочу кое о чем с ним поговорить.
Она побежала, а поскольку мы держались за руки, я тоже побежал. Мы бежали все быстрее, и временами мне казалось, что мы летим.

ГЛАВА 49
ТАЛИЯ

Возле замка я вдруг вцепилась в руку Джека.
— Что с тобой? — удивился он.
— Я боюсь.
— Чего?
— Есть чего. Отец и неделю назад был на меня сердит за разрушение его королевства. Добавь к этому побег, полет на другой конец света. Еще и драгоценности свои потеряла.
— Ты их не потеряла, а оставила у нас. Мерил их нашла на матрасе. Шкатулку я привез.
— Знаешь, мне бы скорее простили потерю драгоценностей, чем то, что я влюбилась в простолюдина... Ты только не обижайся, Джек, дорогой мой. Мне все равно, какого ты происхождения, а вот моему отцу...
— Твоему отцу придется признать это как факт. Принцев, на которых он рассчитывал, давно уже нет.
— Но отец все равно может не согласиться с моим выбором.
— Вряд ли. Когда вы все проснулись, он был в скверном настроении. А когда ты исчезла и он стал тебя разыскивать... думаю, он многое понял... Может, ты боишься, что теперь, когда ты вернулась, он снова...
— Не знаю. Но мне почему-то страшно.
Джек хотел что-то сказать, но в этот момент ворота замка распахнулись, и к нам хлынула целая толпа. Слуги, придворные, фрейлины, стражники. Путаясь под ногами людей, к нам неслись жившие в замке собаки и кошки. Кудахтали откуда-то взявшиеся куры, мычали коровы, ржали лошади. В этой громко вопящей от радости толпе я заметила всех пятерых фей: Флавию, Селию, Виолетту, Лейлу и Ксантию.
Впереди шли мои родители. Думаю, Джек не обиделся на меня, но я выпустила его руку и с криком бросилась им навстречу.
— Отец, ты больше на меня не сердишься? — спросила я, едва отдышавшись после его объятий.
— Ни в коем случае, сокровище мое.
— По правде говоря, отец был очень сердит, — сказала мама. — А потом понял, что случившееся — неизбежность и ты ни в чем не виновата. Ты стала орудием в руках злой ведьмы.
Я сразу же вспомнила рассказ Мальволии о маленьком Джордже. Мне захотелось заступиться за нее. К счастью, благоразумие взяло вверх. Мальволия исчезла, и, возможно, навсегда. Родители больше на меня не сердятся. У меня еще будет время поговорить с ними об этом. Но я непременно поговорю.
— Как я рада снова оказаться дома! — воскликнула я, обнимая Джека.
— А все-таки он и был ее настоящей любовью, — услышала я за спиной тоненький голосок Флавии.
— Знаешь, дочка, неделю назад я не знал, что будет дальше с Эфразией. А теперь знаю: наше королевство выдержит вхождение в двадцать первый век и сумеет сохранить свою целостность.
— Ой, расскажи!
— Обязательно расскажу. За столом. Наверное, вы оба хотите есть.
Здесь отец был прав. Мы пошли в замок, в тот самый зал, откуда Джека тогда препроводили в тюрьму. Стол был накрыт на двенадцать персон. Мама не переставала улыбаться. Когда я шепотом спросила ее, не подадут ли нам опять павлина с грибами, она сказала:
— Наши слуги обзавелись самодвижущейся телегой... называется грузовик. Теперь можно ездить за провизией в Бельгию и даже во Францию. И не только за провизией.
Я ликовала. Какое счастье, что мои родители не принимали новшества в штыки. Конечно, многое им принять труднее, чем мне, но постепенно они поймут, сколько всего полезного есть во времени Джека. В нашем новом времени.
Я сидела рядом с Джеком. Никто и не подумал возразить. Одно меня огорчало: ведь ему скоро придется уехать обратно в Америку, а я останусь в Эфразии. И пока мы вместе, надо наслаждаться каждой минуткой.
— Мистер О'Нейл, не будешь ли ты любезен рассказать Талии с Джеком про наш... проект «Королевство Эфразия»? — спросил отец.
— Что еще за проект? — почти хором спросили мы.
— Мы с королем Луисом решили создать... совместное предприятие с участием эфразийского государства и моей компании. Когда мы только-только познакомились с их величеством, короля одолевали вполне понятные тревоги. Эфразия вновь стала видимой для остального мира, и ее положение могло оказаться весьма шатким. Король Луис опасался, что его могут свергнуть. Естественно, ему этого не хотелось, и потому мы стали думать, каким образом Эфразия могла бы занять свое место в Европе. Тем более что на континенте есть несколько маленьких государств, и никто не покушается на их независимость. Следовательно, вопрос заключался в том, как и за счет чего Эфразия сможет оставаться полноценным государством.
— Полноценным государством? — переспросила я.
Маленькие государства Европы не перескочили через триста лет в мир, полный самолетов, компьютеров, телевидения, фотографии и прочих технических чудес. Я не хотела расстраивать отца, но где-то в глубине души у меня не раз возникали опасения, что Эфразия станет бельгийской провинцией.
Отец Джека продолжал:
— Когда наши дети были маленькими, мы ездили с ними по разным интересным местам. Джек, помнишь Колониальный Уильямсбург?
— Там было здорово.
— Когда я увидел ваше королевство, у меня возникла грандиозная идея: сделать Эфразию... туристским государством. Нечто вроде Уильямсбурга. Но если там люди лишь играли в прошлое, здесь никому играть не понадобится. Эфразия — это кусочек настоящего семнадцатого века. Быть может, мы откроем здесь небольшие гостиницы, где все будет как в семнадцатом веке.
— И с такими же туалетами? — спросил Джек.
Честно говоря, после того, что я увидела в парижской гостинице и у Джека в доме, мне как-то не хотелось возвращаться к нашим прежним туалетам.
— Может, мы кое-где устроим современные туалеты? — робко спросила я.
— Талия, мы никого ни к чему не будем принуждать. Пусть наши подданные живут так, как привыкли. Я для них останусь королем, а ты — принцессой. Проклятие ведьмы закрыло нас от остального мира. Теперь мы возвращаемся в большой мир. Перемены неизбежны. Главное, чтобы от них никто не страдал.
Я кивала. Я помнила, какой крошечной казалась Эфразия из окна самолета. Но для ее жителей это весь мир. И другого они не знали. В наше время... в прошлом все путешествия крестьян ограничивались несколькими соседними деревнями.
— Конечно, прежде чем открывать гостиницы, здания придется отремонтировать и покрасить, — продолжал отец Джека. — Возможно, одеть ваших людей в более привлекательную одежду.
— Но ведь это их настоящая одежда, — возразила я. — Отец только что говорил: мы никого не будем принуждать.
— Талия, ты многого не знала, поскольку мы тебя никуда не отпускали, — сказала мама. — Думаешь, крестьянам не хотелось одеться понаряднее? Особенно крестьянкам. Но красивые ткани были дороги, и люди носили то, что им по карману. Мистер О'Нейл рассказал нам, что теперь ткани гораздо дешевле. Вот увидишь: наши подданные вскоре сами захотят одеваться ярче и наряднее.
«А может, и мне заняться шитьем одежды? — подумала я. — Я устала от праздной жизни. Надо будет потом поговорить с мамой».
— И конечно, нужно поработать и с вашим ландшафтом, — сказал мистер О'Нейл. — Я тут обнаружил наброски, сделанные моим сыном.
— Ты смотрел мой блокнот? — едва слышно спросил Джек.
По дороге к замку Джек успел рассказать мне об испытаниях, устроенных ему Мальврлией. Самым последним было «столкновение с драконом». Джек никак не ожидал, что «драконом» окажется его отец. Отец всячески насмехался над Джеком, говорил, что он взялся не за свое дело. Но так говорил порожденный Мальволией «дракон». Что скажет Джеку его настоящий отец?
Джек царапал подошвой пол, не решаясь взглянуть отцу в глаза.
— И как тебе то, что я нарисовал?
«Боже, сделай так, чтобы он хотя бы не обидел Джека!»
— Фактически, твои эскизы дали толчок всему проекту, — улыбаясь, сказал отец Джека. — Когда я их увидел, нам с королем стало понятно, в каком направлении все это должно развиваться. У тебя талант, Джек. Тебе обязательно нужно будет войти в команду ландшафтных дизайнеров. Думаю, с твоей помощью проект «Королевство Эфразия» приобретет неповторимый облик.
— Но, — запнулся Джек. — Ты же все время твердил, чтобы я шел учиться бизнесу.
— Я же не знал, какой у тебя талант. Мы с матерью даже не подозревали, что тебя всерьез привлекает ландшафтный дизайн. Мы боялись, что у тебя вообще нет никаких интересов. Но теперь...
Как Мерилл и говорила, родители Джека волновались за него. Мои волновались за меня. Просто причины волнений были разными.
— Джек любит не только рисовать планы на бумаге, — сказала я. — Он любит работать в саду. Он понимает землю.
— Теперь Джеку не нужно думать, чем заняться летом, — улыбаясь, сказал его отец.
— Значит, я могу остаться и продолжить работу? — спросил Джек.
— До конца лета... пожалуй. А потом ты сможешь приезжать сюда в рождественские каникулы. И в весенние тоже. Ну, а в остальное время тебе все-таки надо учиться.
Я знала, что Джек и слышать не хотел ни о каких колледжах. Но сейчас он сказал:
— Пап, а зачем тратить время и деньги на перелеты? Я ведь могу учиться и в Европе. Ландшафтный дизайн сделаю основным направлением.
Я пыталась хоть что-то прочесть на лице мистера О'Нейла, но его лицо не выдавало никаких чувств.
— А дополнительным направлением возьму подготовку в бизнесе, чтобы помогать тебе.
— Тогда тебе придется срочно подтягивать хвосты. И учти: с одним английским в Европе не проживешь. Учитывая близость Бельгии и Франции, тебе обязательно нужен французский.
— Ну, так это просто! — засмеялся Джек. — Талия меня научит. Нам будет о чем поговорить с ней по-французски.
— Отец, теперь ты понимаешь, что Джек — не случайный человек в моей жизни? — спросила я и замерла в ожидании ответа.
— Конечно, моя дорогая Талия. Жаль, я не сразу разглядел, что он — твоя судьба. И не только твоя. Ведь Джек и его отец займутся... Трэвис, как ты это назвал? Ах, да вспомнил. Они займутся сохранением нашей эфразийской самобытности.
Я посмотрела на Джека. Мне хотелось обнять и поцеловать его, но в присутствии наших отцов я на такое не решилась. Ограничилась лишь тем, что крепко сжала под столом его руку.
Тут вмешался Трэвис, которого я до сей минуты не замечала.
— А давайте, я буду отвечать за еду! Может, откроем первый эфразийский киоск по продаже хот-догов?
— Замечательно! — захлопала в ладоши я. — Обожаю хот-доги. Трэвис, а ты их действительно умеешь готовить? Или только есть?
Мы все засмеялись. Я знала, что теперь у нас будут и хот-доги, и многое другое. Проклятие моих трехсот шестнадцати лет осталось позади.

ДВА ГОДА СПУСТЯ
ТАЛИЯ

— Ты готова? — спросил меня Джек.
Прежде чем ответить, я осмотрела его наряд. Меня уже многое перестало удивлять. В частности, то, что у отца Джека и таких же, как он, бизнесменов называется «маркетинговой политикой». Она распространялась и на наши костюмы. Поэтому Джек сейчас надел совсем не те джинсы, что были на нем два года назад, а новенькие, но искусно «состаренные» и не менее искусно разодранные якобы о ежевичные колючки. Никакой рваной футболки с флагом! Футболка должна быть безукоризненно чистой. Я выбрала белую. Она лучше оттеняла его загар. Прежним осталось лишь обаяние Джека.
— Талия! Спать будешь потом. Там, где определено сценарием. А сейчас я тебя спрашиваю: ты готова?
— Как всегда, любовь моя, — ответила я, поправляя свое зеленое платье. — Но у нас ведь есть еще немного времени. Давай, посмотрим из окна.
Мы подошли к окну. Комната, где мы находились, была на третьем этаже. Внизу, на месте бывшего рва, тянулась очередь зрителей, втиснутая между бархатных канатов. В очереди много детей. Девчонок больше. У некоторых на головах красовались короны (купили на границе Эфразии), другие даже были одеты в зеленые атласные платья моего фасона. Платья (и это тоже результат маркетинговой политики) обошлись их родителям в приличную сумму. С внешней стороны очереди сновала женщина, продавая голубые и розовые леденцы в форме веретён. В деревьях затаилось несколько фей. Их теперь за уши не оттянешь от этого зрелища.
— Неужели все эти люди хотят увидеть «реконструкщда событий» с нашим участием? — спросила я.
— Говорю тебе, такие шоу жутко популярны. В Диснейлендах представление «Меч и камень» дают ежедневно.
Это я знала. В прошлом году, готовясь к открытию проекта «Королевство Эфразия», мы объехали все Диснейленды (во Флориде, Калифорнии, Париже и Токио). А еще мы побывали в Колониальном Уильямсбурге и на Плимутской плантации. Я вдоволь насмотрелась на различные туристские приманки и на очереди жаждущих все это увидеть, услышать, потрогать. И еще я узнала, что для привлечения зрителей приходится сплошь и рядом поступаться исторической правдой. То же произошло и у нас в замке. Сцену нашего первого поцелуя пришлось перенести из башенной комнатки в более просторное место. Отец согласился сломать стены между несколькими комнатами для гостей и превратить все это в большой зрительный зал. Так что целовать меня Джеку придется на виду у множества глаз.
— И все-таки что тянет людей в такие места?
— Им хочется добавить в свою жизнь кусочек магии, — ответил Джек.
— Такой, как у нас?
— Когда выйдет фильм, посетителей станет еще больше.
— Но нас тогда уже здесь не будет.
Это правда. Осенью Джек отправится в Манчестер изучать ландшафтную архитектуру, а я — в Париж, постигать премудрости моды. Мне хочется создавать элегантную одежду для девушек и молодых женщин. Не такую, где у них виден голый живот. Я мечтаю о нарядах, в которых они будут чувствовать себя принцессами. Когда мы уедем, роли Талия и Джека будут исполнять актеры. А пока мы с ним учимся, временем наших встреч остается лето и зимние каникулы. Когда-нибудь мы с ним обоснуемся в замке. Замок претерпел перестройку, разделившую его на туристскую и жилую части. Родители об этом не жалели; в прежние времена многие помещения пустовали и ветшали. Туристская часть, конечно, больше, но и в жилой достаточно места и для моих родителей, и для нас с Джеком, и даже для наших будущих детей.
Но пока мне еще хочется путешествовать по миру, видеть новые страны, вбирать в себя впечатления. В Эфразию я вернусь, когда меня сюда по-настоящему потянет, а не по принуждению.
Как-то незаметно (у нас с ним это всегда происходит незаметно) мы обнялись и начали целоваться. Мы совсем забыли о скором представлении и о зрителях.
К действительности нас вернуло старческое покашливание.
— Почему бы вам не поберечь это для зрителей?
Мальволия. Тут как тут. Мы с Джеком виновато отошли в разные стороны.
— Сцена крещения прошла удачно? — спросила я.
— Еще как, — ответила она, довольно потирая руки. — Эти феи-коротышки боятся меня гораздо сильнее, чем асфальтоукладочной машины!
— Ты умеешь напугать, — засмеялась я.
Как я и обещала Мальволии, на следующий же день после моего окончательного пробуждения у меня был очень серьезный разговор с отцом. Как могла, я пыталась его убедить, что он напрасно поспешил с изгнанием Мальволии. Я говорила ему, что госпожа Брук не впервые небрежно отнеслась к своим обязанностям. Накануне моего шестнадцатилетия она точно так же забыла, что ей велено не спускать с меня глаз, и отпустила одну бродить по замку. Отец никак не желал поверить в невиновность Мальволии. Тогда я предложила ему позвать госпожу Брук и спросить у нее напрямую о причинах, заставивших ее оговорить Мальволию. Отец распорядился, но... оказалось, что моя гувернантка успела исчезнуть из Эфразии. (Добавлю, что мое возвращение ее совсем не обрадовало. И за столом, где мы обсуждали будущее королевства, ее тоже не было. Якобы по причине «плохого самочувствия».)
Далеко не сразу, но отец согласился признать, что Мальволия не виновата. И даже пообещал простить ее, если она пожелает вернуться. Но мы не знали, где ее искать, и обратились к нашим феям. Те нашли Мальволию. Честно говоря, я сомневалась, что ей захочется вернуться, но она вернулась.
Мальволия оказалась просто находкой для нас. Многое было сшито ее руками (она категорически не пожелала осваивать швейную машину). Убедившись, что Мальволия не вынашивает никаких дурных замыслов (тем более что маленьких детей в замке не было), отец позволил ей играть саму себя в ежедневных постановках. Помню, на репетициях она изумляла всех, исчезая в клубах дыма. Люди бросались искать разные потайные двери, но были вынуждены признать, что Мальволия «сквозь землю провалилась». Думаю, ей еще долго не захочется возвращаться в свой мир.
Вот и сейчас она засмеялась и исчезла в облаке дыма. Когда дым рассеялся, в двери показалось лицо Трэвиса.
— Готовы? — спросил он.
Издали слышались шага зрителей, поднимающихся по ступеням лестницы. Я заняла свое место, но не на полу, а на красивом бархатном диванчике, под карнизом, украшенным цветочным орнаментом (его придумала и нарисовала Мерилл). Теперь мне нужно было изображать глубокий сон. Служащие, занятые в проекте, приветствовали зрителей и просили их поскорее занимать места. После этого на сцене появились Джек и Трэвис.
— Клевая цыпочка, — сказал Трэвис.
— Похоже, — ответил ему Джек.
Он наклонился ко мне:
— Но она спит, как и все в замке.
Джек мне рассказывал, что они с Трэвисом тогда говорили не совсем те фразы, что в сценарии. Но люди, писавшие сценарий, лучше понимали зрительские вкусы, поэтому часть фраз они сохранили, некоторые убрали и кое-что добавили. Диалог между Джеком и Трэвисом строился на том, что Трэвис убеждал Джека меня поцеловать. Джек отказывался. Наконец он сказал:
— Слушай, я хочу ее поцеловать, но не в твоем присутствии. Сходи вниз, погуляй по тронному залу. А мы с принцессой побудем наедине.
Трэвис ушел. Джек наклонился еще ниже. Он поцеловал меня, и я пробудилась от трехсотлетнего сна.
Вот она, магия! Зрители шумно зааплодировали. Скоро они разойдутся, и у нас продолжится то, о чем в сказках пишут: «А потом они жили долго и счастливо».